Спесишизм, веганство и идеология
Мы все знакомы с понятием спесишизма, которое прочно закрепилось в нашем вокабуляре после публикации «Освобождения животных» Питера Сингера. Следуя за Ричардом Райдером, Сингер определяет спесишизм как «предубеждение или предвзятое отношение в пользу интересов представителей своего вида и против интересов представителей других видов». Это определение стало классическим, однако с ним связана одна важная проблема. Определяя спесишизм как предубеждение, он остается преимущественно на уровне индивидуального сознания. Создается впечатление, что проблема заключается исключительно в отдельных людях, которые «по дефолту» мыслят подобным образом.
На это обращает внимание Дэвид Найберт. По его мнению, такое понимание оставляет в стороне роль социальных структур и институтов, в которые спесишизм не только вшит, но он ими активно производится и воспроизводится. Поэтому Найберт предлагает рассматривать спесишизм прежде всего как идеологию — «набор широко распространенных, разделяемых обществом убеждений», легитимирующих существующий экономический, культурный, социальный, политический, этический и правовой порядок. В такой трактовке спесишизм оказывается не индивидуальным предрассудком, а способом организации общественного сознания.
В этом смысле можно говорить о том, что спесишизм является одним из идеологических измерений современного капитализма (наравне с сексизмом, расизмом и далее по списку). Он оправдывает эксплуатацию нечеловеческих животных и производит субъекта, для которого эта эксплуатация кажется естественной и этически и политические непроблематичной. Этот механизм хорошо виден, если обратиться к теории идеологии Луи Альтюссера. Для него идеология — механизм, посредством которого человек становится субъектом. Через идеологические аппарата государства, такие как семья, школа, институт, медицина, армия, медиа и культура идеология интерпеллирует индивида, заставляя его воспринимать мир через нее, играть определенную социальную роль и добровольно воспроизводить статус-кво.
Поэтому спесишизм нельзя свести к индивидуальному предубеждению. Он воспроизводится всей системой общественных отношений, которая ежедневно формирует нас. Именно поэтому борьба со спесишизмом не может ограничиваться индивидуальным моральным выбором. Она неизбежно предполагает критику и уничтожение тех социальных институтов, которые делают эксплуатацию животных невидимой, само собой разумеющейся, common sense капитализма.
Однако идеология есть не только у капитализма. Обращаясь здесь к Антонио Грамши, хочется позаимствовать у него идею о том, что господство никогда не держится исключительно на насилии или экономическом принуждении. Оно существует благодаря гегемонии — способности сделать определенную картину мира «здравым смыслом» («common sense»), тем, что воспринимается как очевидное и не требующее доказательств. Если спесишизм является гегемонией, то веганство закономерно выступает как контргегемонистский проект: оно стремится изменить не только практики потребления, но и сам язык, этические и политические основания, социальные стереотипные представления о нечеловеческих животных и их месте в нашем мире.
Но вот, о чем мне хотелось бы поговорить. Идеология в той или иной форме существует всегда, она неизбежна. Однако именно в этом заключается и ее потенциальная опасность. Независимо от того, служит ли она угнетению или освобождению, идеология задает определенный тип мышления, мировоззренческие установки, способы интерпретации событий, допустимые формы аргументации и так далее. Она может настолько сильно поглотить субъекта, что пространство для критической рефлексии может полностью исчезнуть. Если в случае со спесишизмом последствия подобного идеологического поглощения достаточно очевидны — они выражаются в систематическом насилии над нечеловеческими животными, экологическом кризисе и отчуждении человеческого животного от природы, — то что можно сказать о веганстве как об идеологии?
Мне кажется, здесь действует тот же самый механизм. Идеология остается идеологией независимо от того, насколько справедливы ее цели. Я не пытаюсь сказать, что следует ставить под сомнение само веганство как этическую и политическую позицию. Я хочу сказать, что внутри любой идеологии существуют положения, которые необходимо постоянно подвергать критической рефлексии (я, пожалуй, не буду артикулировать, какие именно — подумайте об этом сами, пожалуйста), которые, как мне кажется потенциально мешают движению разрастись, а также затушевывают роль и место самих нечеловеческих животных в движении.
Я еще немного подушную и вспомню Мишеля Фуко, который тоже предлагал понимать власть как силу, производящую субъекта. Власть не только запрещает, но и формирует способы говорить, мыслить, чувствовать, действовать, жить. В этом смысле любой дискурс (в том числе, и веганский) создает определенные режимы истины: устанавливает, какие высказывания считаются допустимыми, какие аргументы признаются легитимными и так далее. Ни один освободительный проект не застрахован от появления собственных механизмов дисциплинирования, то есть буквально собственных способов определения того, кто говорит/действует/живет «правильно», а кто — нет.
Идеологическое мышление проявляется и в содержании убеждений, и в самой форме мышления: в готовых формулировках на любые вопросы, одинаковых ответах и их логике, безусловной приверженности определенным автор:кам, школам или течениям, в отсутствии сомнения относительно даже самых спорных вопросов. Когда любая проблема заранее имеет единственно правильный ответ, пространство мышления постепенно сужается, становясь местом воспроизводства уже готовых идеологических схем.
Поэтому, мне кажется, что внутри веганского движения тоже важно сохранять культуру критического мышления. Я повторюсь, что это не означает отказа от фундаментальных этических и политических принципов веганства. Я, скорее, о том, что нужно всегда уточнять и думать над своей собственной позицией, помнить о том, что существуют различные точки зрения внутри движения, изучать альтернативные аргументы. Бороться с идеологической закрытостью можно прежде всего через образование, философскую рефлексию и открытость дискуссиям. Одним словом, нам нужно «учиться, учиться и еще раз учиться», как завещал великий Владимир Ильич Ленин.
Да, идеология может оказаться тотальной и полностью поглотить субъекта. Но я верю в то, что в кажд:ой из нас существует нередуцируемое до идеологии «Я». Но не как некая метафизическая сущность, существующая вне социальных отношений, а как способность к контекстуальной рефлексии, самокритике и переосмыслению собственных оснований, которая поможет выйти за пределы доминирующих представлений и создать новые формы более-чем-человеческой жизни.
В этом, как мне кажется, и заключается подлинный смысл (тотального) освобождения. Освобождение касается не только нечеловеческих животных и не только (освобождения от) общественных институтов. Оно касается также самого субъекта, который должен сохранять способность мыслить критически, не превращаясь в простого носителя даже самой постгуманистической и справедливой идеологии.
Мы все знакомы с понятием спесишизма, которое прочно закрепилось в нашем вокабуляре после публикации «Освобождения животных» Питера Сингера. Следуя за Ричардом Райдером, Сингер определяет спесишизм как «предубеждение или предвзятое отношение в пользу интересов представителей своего вида и против интересов представителей других видов». Это определение стало классическим, однако с ним связана одна важная проблема. Определяя спесишизм как предубеждение, он остается преимущественно на уровне индивидуального сознания. Создается впечатление, что проблема заключается исключительно в отдельных людях, которые «по дефолту» мыслят подобным образом.
На это обращает внимание Дэвид Найберт. По его мнению, такое понимание оставляет в стороне роль социальных структур и институтов, в которые спесишизм не только вшит, но он ими активно производится и воспроизводится. Поэтому Найберт предлагает рассматривать спесишизм прежде всего как идеологию — «набор широко распространенных, разделяемых обществом убеждений», легитимирующих существующий экономический, культурный, социальный, политический, этический и правовой порядок. В такой трактовке спесишизм оказывается не индивидуальным предрассудком, а способом организации общественного сознания.
В этом смысле можно говорить о том, что спесишизм является одним из идеологических измерений современного капитализма (наравне с сексизмом, расизмом и далее по списку). Он оправдывает эксплуатацию нечеловеческих животных и производит субъекта, для которого эта эксплуатация кажется естественной и этически и политические непроблематичной. Этот механизм хорошо виден, если обратиться к теории идеологии Луи Альтюссера. Для него идеология — механизм, посредством которого человек становится субъектом. Через идеологические аппарата государства, такие как семья, школа, институт, медицина, армия, медиа и культура идеология интерпеллирует индивида, заставляя его воспринимать мир через нее, играть определенную социальную роль и добровольно воспроизводить статус-кво.
Поэтому спесишизм нельзя свести к индивидуальному предубеждению. Он воспроизводится всей системой общественных отношений, которая ежедневно формирует нас. Именно поэтому борьба со спесишизмом не может ограничиваться индивидуальным моральным выбором. Она неизбежно предполагает критику и уничтожение тех социальных институтов, которые делают эксплуатацию животных невидимой, само собой разумеющейся, common sense капитализма.
Однако идеология есть не только у капитализма. Обращаясь здесь к Антонио Грамши, хочется позаимствовать у него идею о том, что господство никогда не держится исключительно на насилии или экономическом принуждении. Оно существует благодаря гегемонии — способности сделать определенную картину мира «здравым смыслом» («common sense»), тем, что воспринимается как очевидное и не требующее доказательств. Если спесишизм является гегемонией, то веганство закономерно выступает как контргегемонистский проект: оно стремится изменить не только практики потребления, но и сам язык, этические и политические основания, социальные стереотипные представления о нечеловеческих животных и их месте в нашем мире.
Но вот, о чем мне хотелось бы поговорить. Идеология в той или иной форме существует всегда, она неизбежна. Однако именно в этом заключается и ее потенциальная опасность. Независимо от того, служит ли она угнетению или освобождению, идеология задает определенный тип мышления, мировоззренческие установки, способы интерпретации событий, допустимые формы аргументации и так далее. Она может настолько сильно поглотить субъекта, что пространство для критической рефлексии может полностью исчезнуть. Если в случае со спесишизмом последствия подобного идеологического поглощения достаточно очевидны — они выражаются в систематическом насилии над нечеловеческими животными, экологическом кризисе и отчуждении человеческого животного от природы, — то что можно сказать о веганстве как об идеологии?
Мне кажется, здесь действует тот же самый механизм. Идеология остается идеологией независимо от того, насколько справедливы ее цели. Я не пытаюсь сказать, что следует ставить под сомнение само веганство как этическую и политическую позицию. Я хочу сказать, что внутри любой идеологии существуют положения, которые необходимо постоянно подвергать критической рефлексии (я, пожалуй, не буду артикулировать, какие именно — подумайте об этом сами, пожалуйста), которые, как мне кажется потенциально мешают движению разрастись, а также затушевывают роль и место самих нечеловеческих животных в движении.
Я еще немного подушную и вспомню Мишеля Фуко, который тоже предлагал понимать власть как силу, производящую субъекта. Власть не только запрещает, но и формирует способы говорить, мыслить, чувствовать, действовать, жить. В этом смысле любой дискурс (в том числе, и веганский) создает определенные режимы истины: устанавливает, какие высказывания считаются допустимыми, какие аргументы признаются легитимными и так далее. Ни один освободительный проект не застрахован от появления собственных механизмов дисциплинирования, то есть буквально собственных способов определения того, кто говорит/действует/живет «правильно», а кто — нет.
Идеологическое мышление проявляется и в содержании убеждений, и в самой форме мышления: в готовых формулировках на любые вопросы, одинаковых ответах и их логике, безусловной приверженности определенным автор:кам, школам или течениям, в отсутствии сомнения относительно даже самых спорных вопросов. Когда любая проблема заранее имеет единственно правильный ответ, пространство мышления постепенно сужается, становясь местом воспроизводства уже готовых идеологических схем.
Поэтому, мне кажется, что внутри веганского движения тоже важно сохранять культуру критического мышления. Я повторюсь, что это не означает отказа от фундаментальных этических и политических принципов веганства. Я, скорее, о том, что нужно всегда уточнять и думать над своей собственной позицией, помнить о том, что существуют различные точки зрения внутри движения, изучать альтернативные аргументы. Бороться с идеологической закрытостью можно прежде всего через образование, философскую рефлексию и открытость дискуссиям. Одним словом, нам нужно «учиться, учиться и еще раз учиться», как завещал великий Владимир Ильич Ленин.
Да, идеология может оказаться тотальной и полностью поглотить субъекта. Но я верю в то, что в кажд:ой из нас существует нередуцируемое до идеологии «Я». Но не как некая метафизическая сущность, существующая вне социальных отношений, а как способность к контекстуальной рефлексии, самокритике и переосмыслению собственных оснований, которая поможет выйти за пределы доминирующих представлений и создать новые формы более-чем-человеческой жизни.
В этом, как мне кажется, и заключается подлинный смысл (тотального) освобождения. Освобождение касается не только нечеловеческих животных и не только (освобождения от) общественных институтов. Оно касается также самого субъекта, который должен сохранять способность мыслить критически, не превращаясь в простого носителя даже самой постгуманистической и справедливой идеологии.