``
Белая птица срывается с ветки и улетает куда-то по своим, птичьим делам. Ветка, на которой она сидела трясётся ритмично, посыпая балконный пол мелкими белыми цветами, высыхающими слишком быстро в эту ужасную жару.
У Сигмы волосы скручены в лохматую причёску, а штаны его выглядят совсем как шаровары. Гоголь назвал его утром Али-Бабой, хотя сам выглядел не лучше.
Но жара в этом климате — невыносимое испытание, поэтому выбирать одежду приходится соответствующую. Открыто-тонкую.
Гоголь смеётся, неожиданно возвращаясь к начатому разговору, прерванному взлетевшей резко, словно обиженно, птицей.
— Только вот вспомнить то волшебное слово он не смог и поэтому навсегда остался аистом.
— А каким было слово?
Сидеть на балконе, пусть даже в тени ветвистого цветущего дерева в разгар солнечного дня, все еще очень жарко, не помогает и открытая одежда. Хочется последовать за птицей, улететь в чащу, хотя, едва ли это возможно? Сигма позволяет себе закрыть глаза, чтобы помечтать о прохладе леса.
— А чёрт его знает, — меж тем продолжает Гоголь, голос его — шуршащий патефон с пластинками, на которых добрый диктор читает детские сказки. — Там условие ещё такое, что строго нельзя смеяться. Но как может живой человек это вынести?
Удивляется он так искренне, и Сигме это кажется естественным, ведь Гоголь весь — самый живой на свете смех. Совсем не удивительно, что он позабыл заклинание.
— Не смеются ведь только мертвецы.
Сигма слушает его, привалившись к нагретой решетке балкона, перебирая все волшебные слова, которые ему известны:
«Сим-Сим, откройся»,
«Крекс-пекс-фекс»,
«Пожалуйста и спасибо»,
«Абракадабра»,
«Экспеллиармус»,
Но, конечно, нужное слово само прыгает ему на кончик языка:
— Мутабор, – говорит Сигма и обрастает перьями.
8/10
tags: #sketch #sigma #gogol
Белая птица срывается с ветки и улетает куда-то по своим, птичьим делам. Ветка, на которой она сидела трясётся ритмично, посыпая балконный пол мелкими белыми цветами, высыхающими слишком быстро в эту ужасную жару.
У Сигмы волосы скручены в лохматую причёску, а штаны его выглядят совсем как шаровары. Гоголь назвал его утром Али-Бабой, хотя сам выглядел не лучше.
Но жара в этом климате — невыносимое испытание, поэтому выбирать одежду приходится соответствующую. Открыто-тонкую.
Гоголь смеётся, неожиданно возвращаясь к начатому разговору, прерванному взлетевшей резко, словно обиженно, птицей.
— Только вот вспомнить то волшебное слово он не смог и поэтому навсегда остался аистом.
— А каким было слово?
Сидеть на балконе, пусть даже в тени ветвистого цветущего дерева в разгар солнечного дня, все еще очень жарко, не помогает и открытая одежда. Хочется последовать за птицей, улететь в чащу, хотя, едва ли это возможно? Сигма позволяет себе закрыть глаза, чтобы помечтать о прохладе леса.
— А чёрт его знает, — меж тем продолжает Гоголь, голос его — шуршащий патефон с пластинками, на которых добрый диктор читает детские сказки. — Там условие ещё такое, что строго нельзя смеяться. Но как может живой человек это вынести?
Удивляется он так искренне, и Сигме это кажется естественным, ведь Гоголь весь — самый живой на свете смех. Совсем не удивительно, что он позабыл заклинание.
— Не смеются ведь только мертвецы.
Сигма слушает его, привалившись к нагретой решетке балкона, перебирая все волшебные слова, которые ему известны:
«Сим-Сим, откройся»,
«Крекс-пекс-фекс»,
«Пожалуйста и спасибо»,
«Абракадабра»,
«Экспеллиармус»,
Но, конечно, нужное слово само прыгает ему на кончик языка:
— Мутабор, – говорит Сигма и обрастает перьями.
8/10
tags: #sketch #sigma #gogol