Бремя бабочки

Иногда мужчина добивается любви женщины, чтобы забыть о ней, чтобы больше о ней не думать; так и Аврелиану хотелось превзойти Иоанна Паннонского, чтобы избавиться от неприязни, которую испытывал к нему, но отнюдь не для того, чтобы причинить ему зло. Сама работа над сочинением, построение силлогизмов и придумывание едких выпадов, все эти "nego" и "autem" и "nequamquam" умеряли раздражение, помогали забыть о неприязни. Он строил длинные, запутанные периоды, загроможденные вставными предложениями, в которых небрежность слога и солецизмы были как бы выражением презрения. Неблагозвучность он сделал своим орудием. Предвидя, что Иоанн Паннонский будет сокрушать ануляров в пророчески-торжественном тоне, Аврелиан, дабы избежать сходства, избрал тон издевки. Августин писал, что Иисус — это прямой путь, спасающий нас от кругов лабиринта, в коем блуждают безбожники. Аврелиан, как старательный ученик, сравнил их с Иксионом, с печенью Прометея, с Сизифом, с фиванским царем, увидевшим два солнца, с заиканием, с белкой, с зеркалами, с эхом, с муллами у нории и с двурогими силлогизмами. (Языческие легенды все еще жили, низведенные до уровня стилистических украшений.) Подобно всякому владельцу библиотеки, Аврелиан чувствовал вину, что не знает ее всю; это противоречивое чувство побудило его воспользоваться многими книгами, как бы таившими упрек в невнимании. Так, он сумел вставить пассаж из "De principiis" Оригена, опровергающий мнение, будто Иуда Искариот снова предаст господа, а Павел будет в Иерусалиме снова присутствовать при мученической гибели Стефана, и еще другой пассаж из "Academica priora" Цицерона, где высмеяны люди, воображающие, будто в то время, когда он беседует с Лукуллом, бесконечное множество других Лукуллов и других Цицеронов говорят в точности то же самое в бесчисленных мирах, подобных нашему. Вдобавок Аврелиан обрушил на монотонов упомянутый текст Плутарха и свое негодование по поводу того, что, мол, на язычников lumen naturae оказал большее действие, чем на них слово божье. Труд этот занял у него девять дней, а на десятый ему вручили перевод опровержения, сочиненного Иоанном Паннонским.

Оно было смехотворно кратким — Аврелиан взглянул на него с презрением, а затем со страхом. В первой части содержалось толкование заключительных стихов девятой главы Послания к евреям, где сказано, что Иисус не приносил себя в жертву многократно от начала мира, но совершил это однажды к концу веков. Во второй части было приведено библейское упоминание о тщетном многословии язычников (Матфей VI, 7) и то место из седьмой книги Плиния, где говорится, что во всей Вселенной не найти двух одинаковых лиц. Точно так же, заявлял Иоанн Паннонский, не найти и двух одинаковых душ, и самый гнусный грешник столь же драгоценен, как кровь, ради него пролитая Иисусом Христом. Поступок одного человека, утверждал он, имеет больше веса, чем все девять концентрических небес, и воображать, будто он может исчезнуть, а потом возникнуть снова, — значит проявить вопиющее легкомыслие. Время не восстанавливает то, что мы утратили: вечность хранит это для райского блаженства, но также для огня адова. Трактат был написан ясно и всеобъемлюще — казалось, он сочинен не конкретной личностью, но как бы "всяким человеком" или — может быть — всем человечеством.

Хорхе Луис Борхес
«Богословы»

🔍 Вопрос воскресной викторины

Франс Хальс
«Молодой человек и девушка в гостинице» (1623) 

Франс Хальс — один из главных мастеров голландского Золотого века, современник Рембрандта и Вермеера. Большую часть жизни он работал в Харлеме и прославился прежде всего как выдающийся портретист. Его главное отличие — необыкновенная способность передавать движение и характер человека. В эпоху, когда многие портреты требовали строгой позы и серьезного выражения лица, Хальс позволял своим героям смеяться, разговаривать, двигаться. 

Особенность техники Хальса — быстрый, свободный мазок. Белый воротник, блеск бокала, перья на шляпе, улыбка — все передано несколькими точными движениями кисти. Именно эта легкость позднее заинтересовала художников XIX века, особенно импрессионистов.

Хальс часто обращался к сценам из жизни обычных людей: веселым компаниям, музыкантам, детям, актерам. Он умел увидеть в бытовом эпизоде драму и характер. В этом смысле его картины удивительно современны,  Хальс будто показывает привычный нашему взгляду "селфи-момент".

На картине изображена веселая сцена из повседневной жизни XVII века. Молодой человек в широкополой шляпе с пером поднимает бокал и громко смеется, рядом с ним улыбается девушка, положившая руку ему на плечо. Они находятся в дверях гостиницы или трактира, где, судя по всему, проходит шумное застолье. 

Название картины связано с традицией жанровой живописи, где художники показывали не конкретных героев, а узнаваемые жизненные ситуации. Долгое время считалось, что перед нами портрет молодого офицера Питера Рампа и его возлюбленной, поэтому картина известна также под названием «Йонкер Рамп и его возлюбленная». Позже исследователи стали относить ее скорее к жанровой сцене, а не к портрету конкретных людей. 

Это был огромный город, в котором жили они: чиновник коммерческого банка Петров и тот, другой, без имени и фамилии.

Встречались они раз в год — на Пасху, когда оба делали визит в один и тот же дом господ Василевских. Петров делал визиты и на Рождество, но, вероятно, тот, другой, с которым он встречался, приезжал на Рождество не в те часы, и они не видели друг друга. Первые два-три раза Петров не замечал его среди других гостей, но на четвертый год лицо его показалось ему уже знакомым, и они поздоровались с улыбкой, — а на пятый год Петров предложил ему чокнуться.

— За ваше здоровье! — сказал он приветливо и протянул рюмку.
— За ваше здоровье! — ответил, улыбаясь, тот и протянул свою рюмку.

Но имени его Петров не подумал узнать, а когда вышел на улицу, то совсем забыл о его существовании и весь год не вспоминал о нем. Каждый день он ходил в банк, где служил уже десять лет, зимой изредка бывал в театре, а летом ездил к знакомым на дачу, и два раза был болен инфлуэнцой — второй раз перед самой Пасхой. И, уже всходя по лестнице к Василевским, во фраке и с складным цилиндром под мышкой, он вспомнил, что увидит там того, другого, и очень удивился, что совсем не может представить себе его лица и фигуры. Сам Петров был низенького роста, немного сутулый, так что многие принимали его за горбатого, и глаза у него были большие и черные, с желтоватыми белками. В остальном он не отличался от всех других, которые два раза в год бывали с визитом у господ Василевских, и когда они забывали его фамилию, то называли его просто "горбатенький".

Тот, другой, был уже там и собирался уезжать, но, увидев Петрова, улыбнулся приветливо и остался. Он тоже был во фраке и тоже с складным цилиндром, и больше ничего не успел рассмотреть Петров, так как занялся разговором, едой и чаем. Но выходили они вместе, помогали друг другу одеваться, как друзья; вежливо уступали дорогу и оба дали швейцару по полтиннику. На улице они немного остановились, и тот, другой, сказал:
— Дань! Ничего не поделаешь.
— Ничего не поделаешь, — ответил Петров, — дань!

И так как говорить было больше не о чем, они ласково улыбнулись, и Петров спросил:
— Вам куда?
— Мне налево. А вам?
— Мне направо.

На извозчике Петров вспомнил, что он опять не успел ни спросить об имени, ни рассмотреть его. Он обернулся: взад и вперед двигались экипажи, — тротуары чернели от идущего народа, и в этой сплошной движущейся массе того, другого, нельзя было найти, как нельзя найти песчинку среди других песчинок. И опять Петров забыл его и весь год не вспоминал.

Жил он много лет в одних и тех же меблированных комнатах, и там его очень не любили, так как он был угрюм и раздражителен, и тоже называли "горбачом". Он часто сидел у себя в номере один и неизвестно, что делал, потому что ни книжку, ни письмо коридорный Федот не считал за дело. По ночам Петров иногда выходил гулять, и швейцар Иван не понимал этих прогулок, так как возвращался Петров всегда трезвый и всегда один — без женщины.

А Петров ходил гулять ночью потому, что очень боялся города, в котором жил, и больше всего боялся его днем, когда улицы полны народа.

Город был громаден и многолюден, и было в этом многолюдии и громадности что-то упорное, непобедимое и равнодушно-жестокое. Колоссальной тяжестью своих каменных раздутых домов он давил землю, на которой стоял, и улицы между домами были узкие, кривые и глубокие, как трещины в скале. И казалось, что все они охвачены паническим страхом и от центра стараются выбежать на открытое поле, но не могут найти дороги, и путаются, и клубятся, как змеи, и перерезают друг друга, и в безнадежном отчаянии устремляются назад. Можно было по целым часам ходить по этим улицам, изломанным, задохнувшимся, замершим в страшной судороге, и все не выйти из линии толстых каменных домов.

Леонид Андреев
Город

Педер Северин Крёйер
Художники на пляже
1882

#наконецтовечер

19 августа 1883 года родилась Габриэль Шанель. Ровно через 46 лет, 19 августа 1929-го, умер Сергей Дягилев. Между этими датами уместилась история их дружбы и удивительного творческого совпадения.

«Русские сезоны» Дягилева, начавшиеся в Париже в 1909 году, изменили представление европейцев о балете. Причем сам Дягилев не был ни композитором, ни художником, ни хореографом. Его главным талантом было умение находить людей и сталкивать их друг с другом. Вокруг него оказывались Нижинский и Павлова, Бакст и Бенуа, Стравинский и Прокофьев, позднее Пикассо, Кокто, Мясин, Баланчин. В балетах у Дягилева танец,музыка, живопись, костюм и движение становились частями одного произведения.

Шанель последовательно превращала удобство из вынужденной необходимости в новую эстетику. Вместо корсетов и сложных платьев она предложила трикотаж, свободный силуэт, матросские мотивы, брюки, спортивную одежду, маленькое черное платье.

В начале 1920-х Шанель оказалась в художественном кругу Дягилева. Одним из связующих звеньев стала их общая близкая подруга Мися Серт — пианистка, хозяйка знаменитого салона, муза и покровительница художников. Через этот круг рядом с Шанель появились Кокто, Стравинский и другие люди дягилевского Парижа.

Дягилев постоянно создавал грандиозные проекты и почти столь же постоянно испытывал финансовые трудности. В 1920 году, когда он решил возобновить «Весну священную» Стравинского, Шанель предоставила ему значительную сумму — в источниках обычно фигурируют 300 тысяч франков. Это была не просто помощь приятелю. Шанель фактически стала одним из меценатов «Русских балетов».

19 августа 1929 года Дягилев умер в Венеции. Ему было 57 лет. В тот же день Шанель исполнилось 46. Она пережила друга более чем на сорок лет и продолжала работать до самой смерти в 1971 году. А их короткая совместная история осталась внутри гораздо большей истории 1920-х — времени, когда границы между модой, живописью, музыкой и театром внезапно стали проницаемыми.

Пикассо мог сделать занавес для балета, Стравинский — написать музыку, Кокто — придумать сюжет, Шанель — одеть танцовщиков, а Дягилев — собрать всех этих совершенно разных людей в одной комнате и каким-то образом добиться, чтобы из этого получился спектакль. Наверное, в этом и состоял его главный талант. А Шанель не пришлось убеждать, что новый век уже начался.

#Никова

Жасмин Треванна (Ясмин — пожирательница огня)
Лондон, 1961

📸 Тёрстон Хопкинс

#наконецтовечер

Питер Брейгель Старший. «Нидерландские пословицы», 1559.

🔍Ответ на вопрос воскресной викторины

✅ Правильный ответ — 2. Бьётся головой о стену.

У Брейгеля выражение означало примерно то же, что и сегодня - упрямо пытаться добиться невозможного.

Картина написана в 1559 году. Стены с тех пор изменились. Привычка биться об них — не особенно.

«Портрет М. Горького»
1926

Борис Дмитриевич Григорьев

#наконецтовечер

Зилову около тридцати лет, он довольно высок, крепкого сложения; в его походке, жестах, манере говорить много свободы, происходящей от уверенности в своей физической полноценности. В то же время и в походке, и в жестах, и в разговоре у него сквозят некие небрежность и скука, происхождение которых невозможно определить с первого взгляда. Идет на кухню, возвращается с бутылкой и стаканом. Стоя у окна, пьет пиво. С бутылкой в руках начинает физзарядку, делает несколько движений, но тут же прекращает это неподходящее его состоянию занятие. Звонит телефон. Он подходит к телефону, снимает трубку.

ЗИЛОВ. Ну?.. Вы будете разговаривать?..

Тот же фокус: кто-то положил трубку.

Шуточки... (Бросает трубку, допивает пиво. Поднимает трубку, набирает номер, слушает.) Идиоты... (Нажимает на рычаг, снова набирает номер. Говорит монотонно, подражая голосу из бюро погоды.) В течение суток ожидается переменная облачность, ветер слабый до умеренного, температура плюс шестнадцать градусов. (Своим голосом.) Ты понял? Это называется переменная облачность - льет как из ведра... Привет, Дима... Поздравляю, старик, ты оказался прав... Да вот насчет дождя, черт бы его подрал! Целый год ждали и дождались!.. (С недоумением.) Кто разговаривает?.. Зилов... Ну конечно. Ты что, меня не узнал?.. Умер?.. Кто умер?.. Я?!. Да вроде бы нет... Живой вроде бы... Да?.. (Смеется.) Нет, нет, живой. Этого еще только не хватало - чтоб я умер перед самой охотой! Что?! Не поеду - я?! С чего ты это взял?.. Что я, с ума сошел? Подожди, может, это ты со мной не хочешь?.. Тогда в чем дело?.. Ну вот еще, нашел чем шутить... Голова-то, да (держится за голову), естественно... Но, слава богу, пока цела... Вчера-то? (Со вздохом.) Да вот вспоминаю... Нет, всего я не помню, но... (Вздох.) Скандал - да, скандал помню... Зачем устроил? Да вот и сам думаю - зачем? Думаю, не могу понять - черт знает зачем!.. (Слушает, с досадой.) Не говори... Помню... Помню... Нет, конца не помню. А что, Дима, что-нибудь случилось?.. Честное слово, не помню... Милиции не было?.. Свои? Ну, слава богу... Обиделись?.. Да?.. Что они, шуток не понимают?.. Ну и черт с ними. Переживут, верно?.. И я так думаю... Ну ладно. Как же мы теперь? Когда выезжаем?.. Ждать? А когда он начался?.. Еще вчера? Что ты говоришь!.. Не помню - нет!.. (Ощупывает челюсть.) Да! Слушай, а драки вчера не было?.. Нет?.. Странно... Да, кто-то врезал. Разок... Да, по морде... Думаю, что кулаком. Интересно кто, ты не видел?.. Ну не важно... Да нет, ничего страшного. Удар вполне культурный...

Стук в дверь.

Дима! А что, если он зарядил на неделю?.. Да нет, я не волнуюсь... Ну ясно... Сижу дома. В полной готовности. Жду звонка... Жду... (Положил трубку.)

Стук в дверь.

Войдите.

В дверях появляется венок. Это большой, дешевый, с крупными бумажными цветами и длинной черной лентой сосновый венок. Вслед за ним появляется несущий его мальчик лет двенадцати. Он всерьез озабочен исполнением возложенной на него миссии.

(Весело.) Привет!

МАЛЬЧИК. Здравствуйте. Скажите, вы Зилов?
ЗИЛОВ. Ну я.
МАЛЬЧИК (поставил венок у стены). Вам.
ЗИЛОВ. Мне?.. Зачем?

Мальчик молчит.

Слушай, парень. Ты что-то путаешь...
МАЛЬЧИК. Вы - Зилов?
ЗИЛОВ. Ну и что?..
МАЛЬЧИК. Значит, вам.
ЗИЛОВ (не сразу). Кто тебя послал?.. А ну, сядь сюда.
МАЛЬЧИК. Мне надо идти.
ЗИЛОВ. Садись.

Мальчик садится.

(Разглядывает венок, поднимает его, расправляет черную ленту, надпись на ней читает вслух.) "Незабвенному безвременно сгоревшему на работе Зилову Виктору Александровичу от безутешных друзей"... (Молчит. Потом смеется, но недолго и без особого веселья.) Ты понял, в чем дело?.. Зилов Виктор Александрович - это я и есть... И видишь, жив-здоров... Как тебе это нравится?

Мальчик молчит.

Где они? Внизу?
МАЛЬЧИК. Нет, они ушли.
ЗИЛОВ (не сразу). Пошутили и ушли...
МАЛЬЧИК. Я пойду.
ЗИЛОВ. Проваливай... Нет, подожди. Скажи... Тебе такие шутки нравятся?.. Остроумно это или нет?

Мальчик молчит.

Александр Вампилов
Утиная охота

🔍 Вопрос воскресной викторины

Питер Брейгель Старший
«Нидерландские пословицы», 1559.

Брейгель спрятал в этой картине больше сотни пословиц и поговорок. Некоторые из них мы без труда поймём и почти пять веков спустя.

Посмотрите на фрагмент и попробуйте угадать, какую пословицу художник изобразил буквально.

Вечер нежный. Сумрак важный.
Гул за гулом. Вал за валом.
И в лицо нам ветер влажный
Бьет соленым покрывалом.
 
Все погасло. Все смешалось.
Волны берегом хмелели.
В нас вошла слепая радость –
И сердца отяжелели.
 
Оглушил нас хаос темный,
Одурманил воздух пьяный,
Убаюкал хор огромный:
Флейты, лютни и тимпаны...
 
Не позднее 5 августа 1910
 
***
 
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
 
Как журавлиный клин в чужие рубежи –
На головах царей божественная пена –
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?
 
И море, и Гомер – все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
 
Август 1915
 
 
***
 
Золотистого меда струя из бутылки текла
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
– Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем, – и через плечо поглядела.
 
Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни
Сторожа и собаки, – идешь, никого не заметишь.
Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни.
Далеко в шалаше голоса – не поймешь, не ответишь.
 
После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,
Как ресницы, на окнах опущены темные шторы.
Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.
 
Я сказал: виноград, как старинная битва, живет,
Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке;
В каменистой Тавриде наука Эллады – и вот
Золотых десятин благородные, ржавые грядки.
 
Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина,
Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, –
Не Елена – другая, – как долго она вышивала?
 
Золотое руно, где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
 
1917
 
Золотой

Целый день сырой осенний воздух
Я вдыхал в смятеньи и тоске.
Я хочу поужинать, и звезды
Золотые в темном кошельке!
 
И, дрожа от желтого тумана,
Я спустился в маленький подвал.
Я нигде такого ресторана
И такого сброда не видал!
 
Мелкие чиновники, японцы,
Теоретики чужой казны...
За прилавком щупает червонцы
Человек,– и все они пьяны.
 
– Будьте так любезны, разменяйте,–
Убедительно его прошу,–
Только мне бумажек не давайте –
Трехрублевок я не выношу!
 
Что мне делать с пьяною оравой?
Как попал сюда я, Боже мой?
Если я на то имею право,–
Разменяйте мне мой золотой!
 
1912
 
 
Осип Мандельштам
 
*
Максимилиан Волошин. Пейзаж в Kоктебеле. 1926
Кузьма Петров-Водкин. Натюрморт с яблоками.1912
Александр Бенуа. Прогулка императора Павла I со свитою по зверинцу в городе Гатчине. 1907
Константин Сомов. Открытая дверь в сад. 1934

#СубботаСоСтихом