сейчас он чувствует тошноту, фантомные липкие прикосновения войда. а ещё холодный пол под телом. и мягкие колени под головой. о, холодные руки калеба в волосах тоже. холодные... совсем такие же, как у войда. только вот в прикосновениях войда есть только грубость.

а у калеба руки нежные, аккуратно перебирающие его жёлтые сожжённые пряди. калеб почти не обращает внимания на состояние винса. калеб пытается смириться с тем, что винса сейчас будто бы вырвет. потому что винс наконец-то понял, в каком дерьме был всё это время.

и, блять, кавински действительно рвёт. не физически — морально. только сейчас он начал понимать, через какой пиздец он проходил. он знал это, но понимать, а тем более принимать это всё напрочь отзывался. а сейчас слёзы как-то сами льются, машинально. а калеб не реагирует. калеб кажется, тоже ревёт, ведь винс чувствует мелкие капли сверху. войд разрушил жизнь их обоих, превратив её просто в существование.

теперь винса рвёт уже физически. а калеб сидит сзади и спокойно держит его волосы, не переставая шмыгать носом. они до сих пор в кабинете. в любой момент сюда может заявиться инспектор. в любой момент он может увидеть, что тут происходит. но калеба это не особо волнует, пока винс протирает своё лицо от остатков рвоты и слёз.

***

в голове всё ещё пустота. но эта пустота странным образом наполняется калебом. калебом, который сидит напротив, уронив голову на плечо наблюдателя. они в квартире секретаря, и что их сюда привело — кавински не знает, да и не особо желает. главное, что сейчас калеб снимает форму. под формой водолазка. под водолазкой — бесчисленное количество шрамов. шрамов, некогда оставленных войдом. грубые, впалые, откровенно некрасивые. но винса они манят, хочется расцеловать каждый, зализать ту боль, которую когда-то испытал калеб. вот шрам от чего-то тяжёлого, вот от режущего, а вот пулевое. последнее прямо в плече. и от этого вида хочется снова разрыдаться, но винс себе не позволяет. он позволяет себе лишь аккуратные касания, мягкие поглаживания и сплетённые пальцы. с калебом всё по-другому. с калебом нет той боли, которая была с войдом: нет ран на уголках губ, нет синяков на бёдрах, нет ебануто сильных укусов на руках. калеб делает всё осторожно, медленно, нежно. и от этой нежной хочется расплакаться вновь, потому что винс не привык. винс считает, что не заслуживает такого отношения. он заслуживает только выдранных в порыве страсти волос, пощёчин и прочих увечий. но калеб так не считает. калеб сцеловывает слезы с щёк винса, зная, что сейчас творится у него в голове. потому что у калеба — всё тоже самое. и он тоже рыдает. рыдает, пока сжимает оба члена в руке, пока ловит тихий стон винса губами, пока поглаживает мозолистую и тёплую ладонь кавински. они совершенно разные — кожа винса смуглая, тёплая, винс всегда ухмыляется своей фирменной улыбкой, надевает яркие очки и занюхивает все проблемы наркотиками; у калеба кожа бледная, почти белая, руки — холодные, пропахшие сигаретами. проблемы он не занюхивает, а заваливает работой. потому что без работы он чувствует себя жалко.
такие разные, но до жути одинаковые. оба страдают от нападков войда по сей день, оба каждую ночь не могут спать и смотрят в потолок, в надежде найти там то ли спасение, то ли петлю. и оба кончают одновременно. с такой душевной болью, которую ни один психиатр и ни одни антидепрессанты не вылечат. вылечит только крепкий виски, который сейчас глотает винс прямо из горла. и калеб, наплевав на все манеры(потому что какие манесы, если сейчас они почти переспали?), делает точно также, вырывая бутылку из рук кавински. алкоголь они закуривают сигаретами, сигареты заглушают поцелуями. до боли горькими поцелуями.

и оба понимают, что горькими вовсе не из-за сигарет.