Когда рушится связь между вчера и завтра, когда привычная оптика трескается, а горизонт съеживается до размеров подвала или очереди за хлебом, человеку нужны двое - человек, рядом с которым можно сохранить свою человечность и индивидуальность, и - свидетель, который засвидетельствует, что его язык еще реален, что его чувства не растворены в хаосе, а внутренний монолог имеет право на существование, (сколько бы духовные учителя не твердили о его остановке).
Литература в полосе отчуждения становится последней легальной территорией сложного (на долго ли?). Там, где государство требует примитивных реакций — служить, подчиниться, замереть, — текст позволяет оставаться многомерным. Достоевский есть у всех, но у каждого он свой, неповторимый. Для меня он прекрасен тем, что не дает рецептов спасения, но оставляет за мной мое право кипеть в аду собственных противоречий.
Книга в наше время работает как контрапункт. Она не отменяет реальность, но встраивает в нее вторую, более плотную и более глубинную систему координат. И пока мир занят дроблением человека на функции и коэффициент групповой полезности, литература помогает сохранить собственную длительность, в нашем личном пространстве, и в нашем личном, внутреннем времени. С каждым абзацем, замечаешь, что время перестает быть просто очередью к неизбежности, но само становится пространством, где можно просто дышать.
Литература становится противодействием энтропии. Пока существует длинные, извилистые, предложения Маркеса, пока пока мозг отчеканивает выверенные тонким интеллектом слова Хаксли, пока на заднем дворе нашего сознания лежат рубленые, как поленья предложения Кафки — до тех пор мы еще можем надеяться, что не распадемся на лозунги и приказы.
И самое главное: литература возвращает нам нашего внутреннего собеседника, конструктивного оппонента. Того, кто скажет «подожди, не суди, там не все так, как кажется. Посмотри с этой стороны и сам убедишься».
Истории людей на страницах книг напоминают нам и подтверждают, что мы — не статистическая единица потери в живой силе личного состава, что мы не нагромождение букв из которых можно собрать слова нужного лозунга, а субъект восприятия.
Поэтому, читать в наше время — это утверждение собственной суверенности. Это способ сохранить вертикаль там, где осталась только горизонталь подчинения. Книга не утешает и не упрощает, скорее наоборот, она усложняет, чтобы мы не соглашались на простые ответы. Она сохраняет рефлексию там, где от нас ждут только рефлекса.
Пока мы способны читать, смотреть чужими глазами и с другого ракурса на нашу реальность, она никогда не будет скудной и нищей. Пока мы способны мыслить и переосмысливать, мы остаемся чем-то большим, чем биологический материал измеряемый разными физическими величинами.
Литература в полосе отчуждения становится последней легальной территорией сложного (на долго ли?). Там, где государство требует примитивных реакций — служить, подчиниться, замереть, — текст позволяет оставаться многомерным. Достоевский есть у всех, но у каждого он свой, неповторимый. Для меня он прекрасен тем, что не дает рецептов спасения, но оставляет за мной мое право кипеть в аду собственных противоречий.
Книга в наше время работает как контрапункт. Она не отменяет реальность, но встраивает в нее вторую, более плотную и более глубинную систему координат. И пока мир занят дроблением человека на функции и коэффициент групповой полезности, литература помогает сохранить собственную длительность, в нашем личном пространстве, и в нашем личном, внутреннем времени. С каждым абзацем, замечаешь, что время перестает быть просто очередью к неизбежности, но само становится пространством, где можно просто дышать.
Литература становится противодействием энтропии. Пока существует длинные, извилистые, предложения Маркеса, пока пока мозг отчеканивает выверенные тонким интеллектом слова Хаксли, пока на заднем дворе нашего сознания лежат рубленые, как поленья предложения Кафки — до тех пор мы еще можем надеяться, что не распадемся на лозунги и приказы.
И самое главное: литература возвращает нам нашего внутреннего собеседника, конструктивного оппонента. Того, кто скажет «подожди, не суди, там не все так, как кажется. Посмотри с этой стороны и сам убедишься».
Истории людей на страницах книг напоминают нам и подтверждают, что мы — не статистическая единица потери в живой силе личного состава, что мы не нагромождение букв из которых можно собрать слова нужного лозунга, а субъект восприятия.
Поэтому, читать в наше время — это утверждение собственной суверенности. Это способ сохранить вертикаль там, где осталась только горизонталь подчинения. Книга не утешает и не упрощает, скорее наоборот, она усложняет, чтобы мы не соглашались на простые ответы. Она сохраняет рефлексию там, где от нас ждут только рефлекса.
Пока мы способны читать, смотреть чужими глазами и с другого ракурса на нашу реальность, она никогда не будет скудной и нищей. Пока мы способны мыслить и переосмысливать, мы остаемся чем-то большим, чем биологический материал измеряемый разными физическими величинами.