Виктор перевернулся на бок и, почувствовав удар в живот из небытия, съежился и схватился рукой за снег, сжав его и ощутив в кулаке талую воду.

— Теперь ты мой… и ты будешь для меня новым телом…

— Уйди!.. Нет!..

Виктор разорвал жилетку и, взяв в руки свой ритуальный нож, приготовился полоснуть себя по запястью, как вдруг подавился собственной кровью — и был вынужден сплюнуть ее и откашляться.

— Не сопротивляйся… тебе же больно…

— Да чтоб… тебя…

Виктор подобрал выпавший из руки нож, упал на спину и, подняв рукав рубашки, вспомнил наскоро нужный ритуал, который ему показал когда–то отец, — и полоснул себя по запястью.

Кровь упала рядом с телом Распутина, снег задымился, а из горла Виктора вырвался животный вой. Нож вновь выпал из руки, и Виктора выгнуло дугой, словно его кто–то приподнял с земли за лацканы жилета.

Перед глазами колдуна замелькали силуэты из прошлого: мать, отец, его дед, который видел внука один раз в жизни, а также этот колючий взгляд каждого из рода Распутиных.

Двое старших мужчин всегда смотрели на свое наследие с нескрываемым презрением из–за хилости мальчика, и Виктора в детстве это задевало не хуже, чем ремень, соприкасающийся с его пятой точкой за малейшую провинность…

Пальцы нашли на снегу нож.

Виктор встал, превозмогая боль в груди, спине и тазовых костях.

Первое колено, толчок — встал. Шатаясь, почти ничего не видя из–за плывущей перед глазами картинки, Виктор еще раз полоснул себя по запястью и, убедившись, что кровь течет на землю, начал идти по кругу, насколько ему позволяла координация.

— Нет… это невозможно…