Мыᴄᴧящий Тᴩᴏᴄᴛниᴋ

«Я СУЩЕСТВУЮ»

Бродя по лабиринтам города, иногда наталкиваешься на бессвязные наскальные надписи, оставленные существами более высокого порядка, вроде «хуй», «Аня блядь», «Лёха и Серый пидарасы» — и далее в том же духе.

Почему написание матерных слов в людных местах становится аналогом фразы «я существую»?

Потому что это один из самых дешёвых способов оставить после себя след.

Не текст. Не аргумент. Не имя. Даже не мнение — просто слово, которое невозможно не заметить.

Матерная надпись в людном месте работает как крик, только крик может раствориться в шуме. А надпись остаётся на стене, сиденье, заборе, двери лифта. Она вторгается в общий порядок и на несколько секунд заставляет прохожего думать не о своих делах, а о человеке, которого он никогда не увидит.

Это и есть минимальная форма публичного присутствия:

«Я был здесь. 

Я могу нарушить гладкость этого пространства. 

Вы не сможете полностью меня не заметить».

Почему именно мат? Потому что у него
высокая эмоциональная громкость и почти нулевая сложность. Чтобы написать
содержательное сообщение, нужно иметь что сказать. Чтобы написать матерное слово, достаточно желания обозначить себя. Мат здесь часто не несёт смысла в обычном смысле — он выполняет функцию сигнала тревоги: «посмотрите сюда».

Особенно это заметно в местах, где всё уже говорит человеку, как себя вести: в школе, подъезде, общественном транспорте, туалете, на бетонном заборе. Такие пространства обычно обезличены и регламентированы. Написать на них что-то запрещённое — значит на короткое время присвоить кусок публичной территории.

Не «я согласен» и не «я не согласен», а:

«Здесь есть ещё чья-то воля, кроме той, которая нанесла разметку, повесила рекламу и установила камеры».

Поэтому подобные надписи часто появляются там, где человеку не хватает других способов влияния. У него нет аудитории, статуса, денег, доступа к медиа. Но есть маркер и поверхность.

В этом смысле граффити — младший родственник публикации в интернете. Пост тоже говорит: «заметьте меня». Только в интернете человеку нужны аккаунт, алгоритм и хотя бы минимальная способность сформулировать мысль. На стене достаточно баллончика.

Конечно, не всякая надпись — осознанный акт протеста. Иногда это просто скука, подражание или желание проверить границы. Но даже тогда работает та же логика: человек убеждается, что может оставить след, который переживёт его присутствие.

Возможно, поэтому матерная надпись так часто выглядит не как сообщение, а как подпись к самому факту существования.

Она ничего не объясняет. Зато предъявляет автора миру — грубо, анонимно и практически без шансов на диалог.

Не «я прав». Не «я важен». А самое простое и древнее: «Я здесь».

УЭЛШ

В какой момент простейшая органика, размазанная по эдинбургским подворотням, вдруг обретает право называться личностью? Ирвин Уэлш, по сути, написал не романы, а многотомный судебно-медицинский протокол на тему «сколько человеческого в человеке». И ответ у него дьявольски неудобный.

Герои «На игле», «Клея» или «Порно» — это биомасса, балансирующая между героином, дешёвым лагером и первобытной жестокостью. Казалось бы, всё, что отличает нас от тараканов — разум, воля, мораль — здесь растворено в шприце. Рентон философствует о выборе жизни, но сам гниёт в норе. Бегби — само воплощение
хищнического инстинкта, лишённого даже намёка на рефлексию. Уроды, подонки, биомусор. Но Уэлш, как заправский диалектик, идёт дальше: он методично выжигает «человеческое» кислотой среды, чтобы посмотреть — останется ли хоть что-то в сухом остатке.

И остаётся. Не мораль, не раскаяние — упаси бог. Остаётся странная, почти животная форма солидарности. Та самая, когда Саймон с неподдельным трагизмом переживает гибель младенца, забывая на секунду о своём циничном эгоизме. Или когда герои «Клея», несмотря на все взаимные предательства и подлости, всё равно держатся друг друга, словно последние молекулы единого разрушенного организма. Уэлш показывает нам чудовищную рожу сентиментальности инъекционного типа — любовь, которая пахнет обоссаным шмотьём и растворителем.

В этом смысле шотландский маргинал — прямой потомок подпольного человека
Достоевского, только без его литературоцентричной желчи. Тот страдал от
собственного гипертрофированного сознания; этот — от его тотальной эрозии. Но и тот, и другой пытаются нащупать свой ускользающий образ в зеркале, когда зеркало уже разбито. Если взять известную формулу «человек — это проект», то для персонажей Уэлша этот проект представляет собой чистый экзистенциальный
дауншифтинг: быть человеком для них значит просто не умереть до конца, сохранить способность к чему-то ещё, кроме инстинкта. Иногда такое сохранение — тихий приступ стыда; иногда — похабная шутка на фоне трупа. Но это единственная нить, связывающая их с антропологической нормой.

Так что ответ на вопрос «сколько человеческого» у Уэлша звучит как приговор с отсрочкой: человеческое — это последняя доза опия, которую ты не забрал у умирающего друга. Это минимум, но именно он отделяет животное (а Бегби — всё-таки животное) от трагикомического существа, достойного если не прощения, то хотя бы понимания. Уэлш анатомирует гнилое мясо, но при этом не устаёт напоминать: под коркой грязи до сих пор бьётся сердце, пусть и больное, пусть и с аритмией. И это, чёрт возьми, оставляет надежду, что человек — не совсем ещё тупиковая ветвь эволюции.

#ИрвинУэлш #человеческое #Trainspotting

Пишут, что в Москве в Архангельском соборе при реставрации нашли мощи самого Дмитрия Донского.

Мощи Дмитрия Донского в саркофаге сохранились полностью, за исключением левой пяточной кости, сообщил источник в РПЦ.

У меня сразу же возникает ряд вопросов. Если это и правда мощи святого, то они должны быть нетленными — что же тогда случилось с пяточной костью? Да и вообще — как поняли, что это останки именно Дмитрия Донского?

Я ни в коем случае не умаляю заслуг великого князя как победителя в Куликовской битве. Но всё-таки...

Церковная археология — штука крайне своеобычная.

Новые учебники по обществознанию будут иметь больше связи с реальной жизнью, рассказал Владимир Мединский.

Получается, что нынешние учебники оторваны от реальности либо же коррелируют с ней частично. Напрашивается резонный вопрос — а как же так получилось, что наглухо отставшие от текущей реальности люди в правительстве сочиняют наглухо отсталые учебники, по которым учат и выпускают новые поколения?

Кого назначат козлом отпущения?

ЕДИНСТВО И БОРЬБА ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ

Многие задаются вопросом: если Telegram выполнит все условия — откроет офис в России, начнёт монетизировать рекламу через российское юрлицо и удалит противоправный контент — не простят ли ему тогда многомиллионные штрафы? Ответ, увы,
разочарует оптимистов.

Дело в том, что штрафы, о которых идёт речь, — это не административная договорённость, а вступившие в силу судебные решения за конкретные прошлые нарушения, связанные с отказом удалять запрещённую информацию. Российская правовая система не предусматривает механизма, который позволял бы «отменить» такое решение задним числом в обмен на будущие уступки. Это не штраф ГИБДД, который можно оспорить, а принципиально иная история.

Кроме того, открытие офиса в России — это не жест доброй воли и не предмет торга. Согласно закону «о приземлении», все иностранные интернет-платформы с суточной аудиторией свыше полумиллиона пользователей обязаны иметь представительство в
стране. У Telegram в России более 40 миллионов активных пользователей в месяц, так что открытие офиса — это прямая юридическая обязанность, а не дополнительный бонус, который можно предложить в обмен на прощение долгов.

Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и глубокое взаимное недоверие. Достаточно вспомнить, что Кремль до сих пор запрещает госслужащим использовать Telegram в рабочих целях, а сама компания долгие годы подчёркивала, что у неё нет офисов, сотрудников и активов в России. В такой атмосфере требование открыть офис воспринимается не как шаг к компромиссу, а как жёсткое условие для дальнейшего
существования на рынке.

При этом в истории действительно были случаи, когда штрафы Telegram неожиданно исчезали из базы данных ФССП. Однако сама компания тогда заявляла, что не понимает, почему так произошло. Скорее всего, речь шла о технических особенностях
исполнительного производства, а не о политическом решении.

Так что итог здесь довольно прагматичный: выполнить требования закона Telegram всё равно придётся, чтобы продолжать работать в России. Но рассчитывать на то, что за это спишут старые судебные долги, не стоит — слишком разные это плоскости: закон и политический торг.

Есть и ещё один момент: ни одна из сторон так и не устремилась к конструктивному диалогу и не пошла на сколь-нибудь значимые уступки или компромиссы. И похоже, что не собирается. Не смотря на очевидные плюсы и выгоды, которые могли бы получить обе стороны, оба варианта с пиками точёными и этимисамыми
полновесно достаются рядовым пользователям и предпринимателям. Таково суровое дао отечественного интернет-пространства. Единство и борьба противоположностей, как говорят в мудрой Поднебесной...

Смотрю уже который месяц на ситуацию с Ормузом, с йеменскими хуситами и вот о чём думаю: а почему бы России не устроить такой же ахтунг на Северном морском пути и в Беринговом проливе? Это же огромные поступления в бюджет, возможность по западному лекалу налутать целый флот всяческих посудин плюс отличный способ натянуть на кукан так называемое «прогрессивное человечество» — чтобы знало говно, кому кланяться.

Недоработочка...

ИИ — ОПТИМИЗАТОР

В некотором царстве, в нефтяном государстве, жил-был боярин знатный, Игорь-свет-Иванович. Был он муж строгий, эффективный, и владел он несметными сокровищами — скважинами глубокими, трубопроводами длинными да акциями доходными. И так он привык всё оптимизировать да монетизировать, что даже восход солнца считал упущенной выгодой, ибо светило оно бесплатно и без KPI.

И вот однажды, облетая на вертолёте железном свои владения в землях далёких да неизведанных, попал Игорь-свет-Иванович в грозу аномальную. Закрутило машину железную, зачихала она и рухнула прямиком в джунгли дикие, где и слыхом не слыхивали про EBITDA и фьючерсы на нефть.

Очнулся боярин — голова гудит, костюм от Brioni порван, а вокруг стоят люди... скажем так, с повышенным интересом к его пищевой ценности. Кожа у них тёмная, в носах кости, а на бёдрах повязки из пальмовых листьев. Людоеды!

Схватили они Игоря-свет-Ивановича, привязали к столбу у большого котла и принялись дрова подтаскивать. Вождь, пузатый дядька с ожерельем из зубов, подошёл, потыкал боярина пальцем в бок, где у того как раз наметился стратегический запас калорий, и удовлетворённо крякнул.

Другой бы на месте боярина закричал, заплакал, завещание бы диктовал попугаю. Но Игорь-свет-Иванович был не из таких. Он был эффективный менеджер. Он увидел неминуемую утилизацию своего актива (то есть себя) и тут же начал искать пути оптимизации процесса.

— Стоп! — громко и властно произнёс он. — У вас бизнес-процесс не отлажен!

Людоеды замерли. Вождь нахмурился.

— Чего? — спросил он.
— Я говорю, рентабельность вашего мероприятия — отрицательная! — не унимался Сечин. — Вы тратите ценный человеко-ресурс (дрова, время), чтобы сварить один-единственный бизнес-ланч. Неэффективно!

Вождь почесал затылок. Слово «неэффективно» ему не понравилось. Звучало обидно.

— А ты что предлагаешь, еда? — проворчал он.

Боярин понял, что это его шанс. Это были его лучшие в жизни переговоры.

— Я — не еда! — отчеканил он. — Я — ценный нематериальный актив! Я могу провести для вашего племени полный аудит, разработать стратегию развития и вывести вас на IPO!

Людоеды непонимающе захлопали глазами.

— Я сделаю ваше людоедство прибыльным! — с жаром воскликнул Игорь-Иванович. — У вас есть соседние племена? Это же неосвоенные рынки! Мы их можем не есть, а поглощать! Враждебное поглощение, понимаете? Мы создадим вертикально-интегрированный холдинг! Департамент загона, отдел свежевания, сектор варки и планово-экономический отдел!

Он говорил долго и страстно. Он чертил на песке схемы диверсификации рисков (сегодня едим охотников, завтра — собирателей, чтобы не нарушать баланс), рассказывал о KPI для каждого копейщика (норма — два туриста в квартал) и объяснял вождю, что его ожерелье из зубов — это не просто украшение, а капитализация бренда.

— А этого, — Игорь-Иванович кивнул на тощего, но шустрого людоеда, — мы назначим ответственным за GR! Будет вести переговоры с духами предков.

Вождь слушал, открыв рот. Он ничего не понимал, но чувствовал нутром: этот белый человек в рваном костюме — настоящий пророк! Он говорит о вещах, которые сделают их племя снова великим!

Через неделю Игоря-свет-Ивановича развязали. Через месяц он сидел в самом большом вигваме (переименованном в «Центральный офис»), а перед ним с банановыми листьями отчётности стояли начальники новосозданных департаментов. Племя процветало. Они больше не ели кого попало. Они питались по строгому бизнес-плану, а излишки пленников меняли у соседей на кокосы и редкие ракушки по заранее утверждённому курсу.

Игорь-свет-Иванович сидел в кресле из бамбука, смотрел на свой новый, оптимизированный мир и думал: «А неплохой актив. Надо бы Роснефти предложить стратегическое партнёрство...»

продолжение

Именно здесь начинается самая неприятная часть дискуссии. Для некурящего подростка вейп — плохая идея и потенциальный вход в зависимость. Для взрослого же курильщика полный переход с сигарет на менее вредную альтернативу может быть снижением риска.

Но государственная политика часто не любит такие сложные конструкции. Ей удобнее лозунг: «запретить вредное». Особенно если продукт новый, яркий и вызывает тревогу у родителей. Поэтому складывается парадокс.

Сигареты остаются легальными не потому, что они безопаснее, а потому, что они старше, встроены в экономику и привычки, лучше контролируются и слишком дорого запрещаются одномоментно.

Вейпы пытаются запретить не потому, что они единственный или даже главный источник никотинового вреда. А потому, что их проще представить угрозой, проще связать с подростками и проще атаковать политически. В итоге государство выбирает не самую последовательную, а самую удобную стратегию — не «бороться с зависимостью», а «наказать самый заметный новый продукт».

Настоящая антитабачная политика выглядела бы менее эффектно: меньше доступность никотина для несовершеннолетних, контроль рекламы и нелегальных продаж, помощь в отказе от курения, честное информирование о рисках, нормальная проверка состава жидкостей и устройств, а также различение между подростком, который впервые взял одноразку, и взрослым курильщиком, пытающимся уйти от сигарет.

Но это скучнее, чем очередное заявление о полном запрете. А политика, как известно, чаще выбирает не то решение, которое лучше работает, а то, которое лучше звучит в заголовке.

MALLEUS VAPORATORUM, или МОЛОТ ВЕЙПОВ

Почему государство снова и снова обещает запретить вейпы, но не запрещает сигареты?

На первый взгляд это выглядит как анекдот. Сигареты ежегодно убивают миллионы людей по всему миру. По оценке ВОЗ, табак связан более чем с 8 миллионами смертей в год, включая около 1,3 миллиона некурящих, которые страдают от пассивного курения.

В сигарете есть табачный дым, смолы, угарный газ и тысячи химических соединений. Связь с раком, инсультами, инфарктами и хроническими болезнями давно доказана.

А вейп — относительно новый продукт. Он тоже не безвреден: никотиновая зависимость, раздражение дыхательных путей, воздействие на сердечно-сосудистую систему, особенно опасное для молодого организма. Но масштаб долгосрочных последствий пока изучен хуже. И вот государство смотрит на это и говорит: вейпы нужно запретить.

А сигареты — оставить.

Почему? Потому что сигареты уже встроены в систему. В экономику. В налоговую отчётность. В розничную торговлю. В привычки миллионов взрослых людей. В огромную легальную индустрию, которую десятилетиями не запрещали, а регулировали: акцизы, предупреждения на пачках, запрет рекламы, ограничения по местам продажи.

Сигареты — это вредный, но понятный государству объект. Их можно посчитать, обложить налогом и проконтролировать через производителей и магазины.

Вейпы устроены иначе. Там десятки брендов, тысячи вкусов, жидкости непонятного происхождения, одноразовые устройства, продажи через интернет и серый рынок. Для государства это не просто неудобный продукт, а плохо контролируемая среда, в которую особенно быстро заходят подростки.

По данным российских и международных исследований, именно молодёжь стала главным аргументом в кампании против вейпов. Яркие вкусы, дизайн, отсутствие привычного запаха табака и возможность использовать устройство незаметно сделали электронные сигареты привлекательными для школьников. И здесь у государства есть вполне рациональный страх: никотиновая зависимость начинает формироваться у тех, кто, возможно, никогда не купил бы пачку сигарет.

Но дальше возникает неудобный вопрос. Если проблема в никотине и зависимости, почему не запретить всё сразу?

Потому что запретить сигареты — значит не просто убрать товар с полок. Это значит столкнуться с десятками миллионов зависимостей, нелегальным рынком, контрабандой, падением акцизных поступлений и политически болезненной реакцией взрослых курильщиков.

Вейпы же выглядят гораздо более удобной целью. Они новые, плохо защищены привычкой и не успели стать частью повседневной нормы для нескольких поколений. Запретить их политически проще: можно сказать, что государство «защищает детей», и с этим трудно спорить.

С сигаретами всё сложнее. Большинство курильщиков начали в те времена, когда табак продавался почти без ограничений. Государство само десятилетиями зарабатывало на этой привычке, а теперь не может одним законом сделать вид, будто зависимости не существует.

Есть и ещё одна причина — деньги.

Табачные акцизы приносят бюджету заметные доходы. В России табачная отрасль ежегодно перечисляет значительные суммы в виде акцизов и налогов. Эти деньги формально должны компенсировать расходы на лечение последствий курения, но на практике система устроена не так прямо: доходы получает бюджет сейчас, а медицинские последствия растягиваются на десятилетия и ложатся на систему здравоохранения потом.

Это классическая политическая проблема: прибыль видна в отчёте за год, а инфаркт — где-то через двадцать лет. При этом аргумент «вейпы менее вредны, значит их нужно оставить» тоже слишком упрощённый. Вейпинг нельзя называть безопасным. Но есть разница между двумя вопросами:

• может ли вейп навредить человеку — да;
• вреднее ли он обычной сигареты — по имеющимся данным, скорее всего, нет, если взрослый курильщик полностью переходит с сигарет на вейп.

ЧЕБУРАШКА

Почему «Чебурашка» оказался настолько популярен во всём мире? Проведём вскрытие самого тихого культурного вируса.

Чебурашка — ушастый мутант из советской мультипликационной чашки Петри. А ещё он идеальный мем, прошитый в архетипическом коде так же плотно, как крест или свастика, но с обратным знаком. Он захватил планету не с помощью оружия или миссионеров, а через кавайную инфекцию, перед которой иммунная система любого общества пасует.

Чебурашка есть «неизвестный науке зверь». У него нет ни имени, ни рода, ни биологического аналога. Он прибыл ниоткуда (согласно конспирологических теории, из Кубы, внутри апельсинового ящика) и сразу оказался «бракованным» — не вписывается ни в одну таксономию. Это архетип сироты, подкидыша, иммигранта без документов. Мир взрослых его отфутболивает («в зоопарк не берём, иди на скидку в уценённый магазин»), а он не агрессирует в ответ — он замирает и вызывает жалость. Такой триггер зашит в лимбическую систему млекопитающих: защищать детёныша с гипертрофированной головой и большими глазами. Чебурашка — это бэби-схема в экстремальной форме. Сопротивляться невозможно.

В отличие от серпастых-молоткастых или пионеров-героев, Чебурашка лишён советской пропаганды. Он не строит коммунизм, не борется с империализмом. Его единственный проект — Дом Дружбы. Странный до гениальности ход: в стране, где дружба народов была официозом, Чебурашка и Гена реализуют её как личный, идущий снизу порыв. Именно поэтому после распада СССР он не попал под идеологический «санкционный список» — он оказался чист. Запад и Азия смогли принять его не как советское наследие, а как универсального милого трикстера.

Чебурашка — классический дурак (шут) в колоде Таро. Он рушит порядок одним своим существованием (залезает в ящик, падает, ломает игру), но его хаос всегда ведёт к возникновению нового сообщества. В отличие от западных трикстеров вроде Барта Симпсона или Багза Банни, он не насмехается над миром, а пытается в него вписаться через наивное действие. Это обезоруживает и снимает циничную защиту даже у взрослых.

Дуэт с Крокодилом Геной — образцовый симбиоз двух дезадаптивных одиночек. Один — пенсионер с генами рептилии, работающий крокодилом в зоопарке, другой — уценённый ушастик. Они оба «неправильные» и потому нужны друг другу. Эта модель примитивной, но честной копинг-стратегии («мы построим дом, и старуха Шапокляк не помешает») в эпоху атомизации становится психологическим убежищем. Особенно в Японии, где хикикомори и культура каваий превратили Чебурашку в икону: он стал аватаром для тех, кто не вписывается в жёсткие социальные сетки.

Чебурашка как пустой экран для проекций. Японцы увидели в нём мононокэ — духа уюта, финны — Муми-тролля советского разлива, Запад — приквел «Приключений Гамми». Он не имеет чёткой национальной привязки, как Микки Маус — американской. Мем, мутировавший в глобальный бренд «советской милоты», свободный от авторского права (частично) и потому плодящийся бесконтрольно, как ролик с котиками.

Чебурашка размножается простотой формы (два круга, треугольник, уши), что делает его идеальным для тиражирования — от граффити до NFT. Его лицо уже почти эмодзи. Он обыгрывает любое переосмысление: стимпанк, киберпанк, хоррор — без потери узнаваемости. А главное, он не требует контекста. Ты можешь не знать, кто такой Успенский, что такое «апельсины из Марокко», но умилишься зверьку, который сам себя назначает «че-бу-раш-кой» через акт падения. Этимология через глагол «чебурахнуться» замыкает петлю: его имя — это его же глагол действия. Мем, порождающий сам себя.

В итоге, Чебурашка оказался гуманитарным троянским конём с ушами-локаторами. Он проникает в самое сердце взрослого рацио и запускает детскую программу безотказно. Единственная по-настоящему мягкая сила.

#Чебурашка #меметика #каваий #архетипология

ВРАГИ ЭКОНОМИКИ

Ты просыпаешься среди ночи от мысли, что твой развод был спланирован на совете директоров IKEA. Не потому что ты параноик, а потому что это единственное объяснение, почему стулья продаются поштучно, а скидки на комплекты действуют только на «семью», которая по определению состоит из двух и более человек. Ты одинок — и ты вне зоны действия акций. Ты враг экономики. Твой тостер — бунтарь-одиночка, а корпорации мечтают о дне, когда каждый человек на планете захочет собственный тостер, не деля его ни с кем.

Правда ли, что нас разводят ради роста ВВП? Смотрите: в счастливой паре один чайник. Один пылесос. Одна подписка на Netflix, которую можно смотреть вместе, ужасаясь тому, как дёшево обходится вечер. Это саботаж. Настоящий потребитель — это автономная боевая единица. Два разведённых человека — это два чайника, две ипотеки, два психотерапевта, два абонемента в спортзал («скидка для тех, кто хочет снова кому-то понравиться»), четыре зубные щетки (потому что одну ты забыл у неё, а вторую выкинул в знак протеста). Одиночество — это рынок с двузначным ростом. Брак — это чёрная дыра, в которую проваливается прибыль.

И да, культура подыгрывает. Ромкомы поменяли сюжет. Раньше тебе показывали, как двое встречаются и покупают одну квартиру. Теперь тебе показывают, как одна успешная женщина покупает квартиру сама, заставляет её растениями и собакой, и это называют «настоящей любовью». Сериалы шепчут: «Ты самодостаточен. Твоя вторая половинка — это твой второй телефон». Даже демография перестала быть угрозой, потому что на смену детям пришли домашние питомцы, а содержание одного корги обходится дороже, чем год обучения ребёнка в музыкалке (и корги никогда не попросит купить ему второе пианино).

Но вот в чём засада: корпорациям даже не нужно продвигать разводы. Развод продвигает сам брак — тем, что он длится достаточно долго, чтобы вы оба захотели новых полотенец. Тот чайник, который вам подарили на свадьбу, с самого начала пах пластмассой и упрёком. Вы не развелись из-за быта, вы развелись из-за того, что быт оказался единственным акционером ваших отношений. А теперь, когда каждый покупает свой чайник, вы оба счастливы ровно до того момента, как понимаете: новый чайник кипятит воду так же. Просто теперь ты кипятишь её для себя одного, и она от этого не становится слаще.

А настоящая правда в том, что развод — это не заговор. Это скидка на свободу, которую ты оформляешь по купонам из глянцевого журнала «Начни новую жизнь». Квартира на двоих — это ещё и ипотека пополам. А когда ты один, ты можешь купить хоть три чайника и составить из них семью. Никто не будет спрашивать, зачем тебе столько. Ты просто скажешь кассирше: «Это на всякий случай». И она поймёт: ты настоящий потребитель. Ты создаёшь ВВП из воздуха и разбитых надежд.

Кстати, знаете, почему на самом деле упали продажи обручальных колец? Их стали реже покупать не потому, что люди перестали жениться. А потому что каждый теперь покупает кольцо себе просто так, за красивые глаза. Это, пожалуй, самый честный брак из всех возможных.

Умение держать строй не для нападения, а для защиты слабого. В худшем — цинизм, который уже не лечится ни водкой, ни психотерапией.
 
А главное: они вернутся, и нам придётся заново учиться жить с ними — бок о бок, в одном доме, в одной стране. И вопрос вовсе не в том, как они изменят нас. Вопрос в том, хватит ли у нас духу посмотреть им в глаза и признать: эти глаза видели то, за что мы в своей сытой нормальности несём коллективную ответственность. Либо мы найдём способ сделать их боль нашей общей болью, разделённой и переработанной, либо навсегда останемся двумя параллельными народами, живущими на одной земле, но в разных онтологиях. А параллельные миры имеют свойство иногда соприкасаться — с искрами и пожарами.

ОБРАТНАЯ ТЯГА

Они вернутся не в ту страну, из которой уходили. Страна успеет забыть, что посылала их — не в парадном смысле, а в повседневном: провожать страшно, потом привыкаешь, потом новости превращаются в фоновый шум. За два, три, пять лет отсутствия здесь нарастёт новая плоть быта: откроются кофейни, случится несколько скандалов в шоу-бизнесе, подорожает гречка, дети выучат новые слова. Вернувшись, они шагнут в этот мир, как в чужую квартиру, где сделали ремонт, не спросив.
 
Их будет много — и одновременно недостаточно, чтобы изменить главное. Критическая масса мужчин, для которых истина перестала быть метафорой, а стала весом бронежилета. Они принесут с собой фундаментальное знание, которое на гражданке не принято иметь: знание предела. Предела тела, предела психики, предела человеческой взаимовыручки и человеческой же жестокости. Они смотрели в бездну, и бездна смотрела в них — не абстрактную ницшеанскую, а самую что ни на есть конкретную, вырытую в чернозёме. Этот взгляд меняет оптику навсегда. Мирный обыватель пользуется словами «ужас» и «подвиг» как девальвированной монетой. Вернувшиеся будут знать этим словам точную цену — и потому замолчат.
 
Общество встретит их с нервной двойственностью. С одной стороны — ритуальные поклоны, льготы, статус героев. С другой — инстинктивное, почти животное отторжение. Потому что они — живые упрёки, ходячее напоминание, что реальность куда грубее, чем кажется из уютного окна. Они нарушают гигиену информационного пузыря. С ними нельзя обсудить курс криптовалют или новую диету, не наткнувшись вдруг на взгляд человека, который видел, как смерть работает руками товарища. А такой взгляд ломает светскую беседу, как гвоздь ломает шестерёнку. И людей начнут мягко, но настойчиво вытеснять из поля зрения: не звать в гости, потому что «он как-то странно молчит», не давать микрофон в студии, потому что «от него тревожная энергетика». Герои нужны нам на плакатах, а не в очереди к терапевту.
 
Экономически — их будет слишком много для прежней структуры. Рынок труда не готов переварить сотни тысяч мужчин в пике физической формы с нервной системой, работающей в ином регистре. Часть из них не захочет возвращаться в офисы и курьерские сервисы: опыт прямого действия, опыт смертельной ставки выжигает способность терпеть бессмысленную возню. Кто-то найдёт выход в новой силовой инфраструктуре, кто-то — в криминале, кто-то — в строительстве, где можно своими руками воссоздать разрушенный мир в миниатюре. Но по-настоящему взрывоопасными станут тихие, сидящие на кухнях, уставившись в одну точку. Люди, для которых война продолжается то ли внутри, то ли совсем рядом, но на иной частоте, не слышной окружающим. Фрустрация, помноженная на привычку решать проблемы радикально, — порох, который просто лежит во всех социальных подвалах.
 
Есть один миф, который бытует и в левых, и в правых кругах: мол, вернувшиеся воины станут либо идеальным цементом режима, либо пламенем революции. Скорее всего, ни то, ни другое. Большинство принесёт с собой глубочайшую, выстраданную аполитичность — не от невежества, а от понимания, что большие слова — лишь ширма для больших смертей. Их революция будет микроскопической: в том, как они воспитают детей, как перестанут бояться чужого мнения, как откажутся участвовать в общественном спектакле потребления. Они могут стать огромной, молчаливой, депрессивной прослойкой, которая знает о жизни что-то непередаваемое — и не может этим знанием ни с кем поделиться. Потому что язык не предусмотрел слов для этого.
 
А ещё очень глубокий и незаметный процесс будет протекать в культуре. Вся наша этика комфорта, вся идеология безопасных пространств и микроагрессий покажется им кукольным спектаклем. Они видели настоящую агрессию — она не имеет ничего общего с неловко сказанным словом. И либо они сломаются об эту новую хрупкость мира, либо медленно, исподволь начнут менять правила игры. Переучредят понятие силы, заботы, мужественности. В лучшем случае — принесут во взрослую жизнь то, чего ей так отчаянно не хватало: суровое, но деятельное сострадание.

ВО ЧТО ПРЕВРАТИЛАСЬ ВОЙНА

Она началась как спор, а стала существом. Война из события, конфликта превратилась в организм, научившийся дышать сам. Сначала её никто не звал насовсем, думали — вспышка, разговор с позиции силы, пара недель. Но у войны свои планы, своя гравитация, свой голод.
 
Представьте: две пружины, сжатые годами недоверия. Минские соглашения, за которыми каждая сторона прятала свои карты. Одна видела в них отсрочку, другая — капкан. Когда пружина разжалась, оказалось, что она запустила механизм, где каждый оборонительный шаг одной стороны видится другой как занесённый меч. Так замкнулся круг, и выйти из него, не потеряв лица, уже невозможно.
 
Тогда на сцену вышли те, кому война стала воздухом. Элиты, повязанные флагами: одним нужна была «осаждённая крепость» после улиц, вторым — сакральная жертва, отделяющая «до» и «после». Они заложили в фундамент своей власти невозможность компромисса. Мир для них — это приговор. И вниз, к людям, потекли мемы — не какие-то слова, а готовая пища для душ. «Русский мир», «Україна понад усе» — это теперь иконы, оплаченные кровью. Попробуй откажись от иконы, если перед ней уже положили сына.
 
А она, война, тем временем отрастила экономические лёгкие. Бюджеты перекроены, ВПК заурчал, санкционные тропы превратились в торговые маршруты. Появились люди, чьи состояния растут, когда снаряды летят. Краткосрочно продолжать оказалось выгоднее, чем зализывать раны и строить заново. У каждой стороны своя иллюзия бездонности ресурса: у одной — труба и сырьё, у другой — транши и ожидание, что «партнёры» не бросят. Экономика замкнулась, как змея на собственном хвосте.
 
Самый крепкий цемент — невозвратные потери. Каждый погибший прибивает живых к клятве. Остановиться значит сказать: они ушли зря. Человеческий ум не выносит такого кощунства, он достраивает смысл любой ценой. Так каждая смерть добавляет не грусть, а долг. И этот долг требует новой смерти. Спираль, которую не разорвать молитвами о мире, потому что мир теперь звучит как предательство павших.
 
Само собой, у этой драмы есть зрители, которые оплатили билеты, чтобы смотреть долго. Одним нужно ослабление конкурента без отправки своих солдат. Другим — отвлечение, дешёвая энергия и живой полигон для изучения санкций. Они дозируют помощь ровно так, чтобы пожар не потух, но и не перекинулся на их собственный дом. Прекращение спектакля невыгодно тем, кто сидит в ложе.
 
Так и возникла чёрная дыра — область, где перестаёт работать обычная логика. Война стала системой, воспроизводящей саму себя. Любой политик, заикнувшийся о компромиссе, мгновенно превращается для аудитории в Иуду. Окна Овертона больше нет, есть только коридор эскалации. Мемы страха, мести и священной ярости слепились в прочную решётку, и теперь через неё не пробиться ни здравому смыслу, ни усталости.
 
Это история не о злодеях и не о героях. Это история о ловушке, в которую попадают не по глупости, а по законам человеческой психики и системной динамики. Война теперь — самостоятельный зверь, питающийся идентичностью, экономикой и памятью. Выход из неё возможен, только когда кто-то согласится потерять всё, включая образ «правильного прошлого», или когда извне придёт шок, которого пока никто не хочет. А она пока что живёт, дышит, и аппетит её растёт.
 
#Украина #геополитика #война

ШИЗОФРЕНИКИ XXI ВЕКА

Мир натянул на себя смирительную рубашку, но рукава завязывает кто-то другой — и кажется, не в белом халате. В клинической картине шизофрении есть термин «двойной зажим»: ситуация, в которой человек получает два противоречащих друг другу указания и не может ни выполнить оба, ни выйти из коммуникации. Патовое состояние. Ровно это и есть наша повседневность.

Нам говорят: «Будьте бдительны, мир опасен» — и одновременно требуют «сохраняйте спокойствие и продолжайте потреблять». Нам предлагают сражаться за правду в эпоху, когда само слово «правда» взято в кавычки, а любой нарратив опционально заменяется на противоположный — не через неделю, а в следующем абзаце. Это уже не лицемерие, это структурное расщепление реальности, при котором от человека ожидают, что он будет функционировать, удерживая в голове две взаимоисключающие картины мира.

Шизофрения как метафора современности не описывает симптомы вроде слуховых галлюцинаций. Она вещает о том, как сама ткань коллективного сознания расслаивается и рвётся на лоскуты. «Гибридная война», «постправда», «альтернативные факты» — всё это клинические эвфемизмы для расщепления смыслов. Сегодняшний когнитивный ландшафт перенасыщен стимулами, каждый из которых требует эмоционального отклика: от ярости до умиления за тридцать секунд скроллинга. Эмоциональная амбивалентность — классический симптом — становится нормой общения. Мы ненавидим и обожаем одновременно, не успевая заметить противоречие.

Коллективный бред эпохи как заговор сумасшедших, составляющих влиятельное ядро — вполне рациональная адаптация к иррациональной среде. Подумайте, кому принадлежат самые влиятельные (и не только) источники массовой информации. Когда структуры, призванные фильтровать реальность (наука, журналистика, образование), сами вовлечены в борьбу за внимание, критерии истины размываются. Общество превращается в огромную палату, где каждый пациент свято верит в свою версию галлюцинации и считает остальных опасными безумцами.

Наиболее коварный симптом этого бреда — анозогнозия, отрицание болезни. Мы говорим: «мир сошёл с ума», имея в виду кого-то другого. Шизофрения глобальной деревни в том и состоит, что каждый считает свой островок реальности единственно нормальным, не замечая, что общая картина разбита на тысячи несовместимых фрагментов. Нас лечат ритуалами потребления и пропагандой психического здоровья, игнорируя, что настоящая терапия началась бы с признания того факта, что разум не может быть здоров, если сама реальность подсовывает ему систематический двойной зажим.

Галоперидолом и аминазином здесь не отделаешься.

ВСЁ ИДЁТ ПО ПЛАНУ

Говорят, что шахматисты высокого уровня иногда нарочно проигрывают партию, если понимают, что позиция безнадёжна, но хотят сохранить энергию для следующей. Правда, в шахматах следующая партия обычно бывает. А что, если игра — последняя, и игрок не планирует садиться за доску снова? Тогда его ходы перестают подчиняться логике победы. Они подчиняются логике ухода.
 
В последние месяцы мы наблюдаем нечто подобное в масштабах целой страны. Война по контракту, которая вымывает последних трудоспособных мужчин из регионов; экономическая политика, напоминающая агонию кашалота, выброшенного на берег; идеологическая риторика, с каждым днём всё больше смахивающая на псалмы перед концом света. Сторонние наблюдатели спорят: это провал? это просчёт? это старческий маразм? И почти никто не задаёт вслух неудобный вопрос: а что, если всё идёт по плану? Только план этот — не процветание и величие, а методичный, холодный «слив».
 
Слив — слово из жаргона геймеров: когда игрок понимает, что матч не вытянуть, он перестаёт сопротивляться или даже начинает помогать противнику, чтобы быстрее закончить. Но «слить» можно не только игру. Можно слить проект. Можно слить страну. И для этого вовсе не обязательно быть идиотом — достаточно обладать специфической формой цинизма, которая не позволяет оставить после себя что-то живое. Ведь что будет, если «вертикаль» однажды рухнет, оставив функционирующую экономику и здоровые институты? Правильно: кто-то другой придёт и скажет, что это он «поднял сохранёнку». А так — после тебя хоть потоп, причём потоп рукотворный, с отравленной водой и радиоактивными осадками.
 
Читая сводки — от фронта до бюджетного комитета, — трудно отделаться от ощущения, что некто методично выдёргивает несущие опоры. Элиты бегут, не скрываясь. Кадровые дыры латают кем попало. Идеологию заменяют на смесь «духовных скреп» и неприкрытого фатализма. Создаётся впечатление, что власть перестала воспринимать страну как объект управления и стала воспринимать её как фишку, которую можно обменять, заложить или просто смахнуть с доски, когда игра наскучит.
 
Есть старый принцип: если разрушать, то до основания. Возможно, кому-то кажется, что «слить» Россию изнутри — это последняя услуга, которую он может оказать своим врагам и, одновременно, последнее удовольствие, доступное утомлённому демиургу. В конце концов, Нерону приписывают поджог Рима, но никто не доказал, что он при этом ещё и пел. А тут — совсем другая опера.
 
Возможно, когда-нибудь историки, разбирая архивы и стенограммы, наткнутся на сухую фразу: «цели спецоперации будут достигнуты». Никто из них уже не узнает, что спецоперация с самого начала была не против НАТО, не против Украины и даже не против санкций. Она была против самой России. И, судя по всему, она идёт по графику.
 
Что-то мне, господа тростники, неизъяснимо грустно становится от всей этой перспективы...
 

Уважаемый Рыбарь выкатил очередной правильный нарратив об искажениях в отечественном информационном поле.

О спросе на правду

Когда падает морально-психологическое состояние? Часто это происходит на фоне когнитивного диссонанса при столкновении реальности со слабо коррелирующей картинкой в медиа. Это относится и к крупным российским СМИ — взять новости федеральных телеканалов.

Нет, формально скрывать ничего и не пытаются: в репортажах говорят про резонансные прилеты по городам, гибель людей, проблемы с топливом. Но чаще как бы между делом, не ставя в центр сюжета и вообще повестки.

В выпусках про зону СВО много роликов стрельбы куда-то туда, но «сочные» кадры работы по живой силе вставлять стесняются. Общий посыл — ВС РФ успешно бьют какого-то обезличенного врага, а отсутствие заметных продвижений, проблемы с ПВО или БЛА — так, неважные детали.

В итоге у стороннего наблюдателя при просмотре федеральных каналов складывается впечатление, что для государства никакой войны-то и нет, хотя лично он ее на себе чувствует. И возникает у людей ощущение, что трудности замалчивают, да и вообще им лгут.

❗️Но исправить это можно: достаточно, как ни странно, просто активнее говорить и показывать вышеупомянутые вещи. Тезис «проблема есть, мы пока не можем с ней справиться, но работаем над этим» удовлетворяет значительную часть общественного т.н. спроса на правду.

Если же этого не делать, то будет как в 80-х: сначала люди просто перестали воспринимать официальную позицию, а когда несоответствие картинки с реальностью достигло пика, то осталось только вводить «гласность», когда на фоне прежнего диссонанса любая чушь воспринималась правдой.

Напомнить, чем в итоге все это закончилось для коммунистических властей и страны вообще?

Последние два абзаца я выделил курсивом. СВО, БПЛА — это всё ситуационное, дело вовсе не в этом. Дело в том, что вот этим (как в выделенных абзацах) всё как раз и закончится. Я на этом, как говорил Пилат, умываю руки.

‎— Да, — медленно кивнул Координатор. — Какое-то крайнее, потрясающе последовательное злоупотребление теорией информации. Оказывается, она может быть инструментом пыток более чудовищных, чем любые физические мучения. Селекция, торможение, блокировка информации – таким способом в самом деле можно культивировать геометрически точную, кошмарную «прокрустику»...
‎
‎Станислав Лем, «Эдем» 1958 г.

ДАО ДМИТРИЯ АНАТОЛЬЕВИЧА

Иногда полезно задавать вопросы, на которые у всех уже есть ответ, но никто не решается произнести его вслух. Не из страха — из брезгливости. Например: «Для чего существует Дмитрий Медведев?» Вопрос звучит почти богословски: в чём дао этого существа? Какова функция органа, который не переваривает пищу, не гонит кровь, но продолжает занимать место в политическом теле, как декоративная опухоль?
 
Официальная версия твердит о «преемственности», «опыте» и «сохранении баланса элит». Давайте будем честны: если баланс элит выглядит как человек, с утра грозящий ядерным апокалипсисом условной Португалии, а вечером записывающий вдохновенный стих о скрепах в инсте, — то это не баланс, а картина маслом «Кащенко на бэкстейдже». Медведев давно перестал быть политиком в привычном смысле слова. Он — эманация, голограмма, голосовой помощник «Олег» из параллельной вселенной, где власть не просто вертикальна, а находится в перманентном шаманском трансе.
 
Главная разгадка, как водится, лежит на поверхности, настолько очевидной, что в неё стыдно тыкать пальцем. Медведев — это громоотвод. Но не в банальном смысле «пусть на него злятся, а первоверховный останется чистым». Нет, Медведев — это громоотвод онтологический. Он втягивает в себя весь абсурд системы, концентрирует его до ядерной плотности и излучает обратно в виде твиттер-поста про «мерзотных ублюдков». Смотришь на него — и чувствуешь такое головокружительное презрение к происходящему, что уже не разобрать, где заканчивается сатира и начинается уголовный кодекс. И пока гражданин кипит праведным гневом от очередной фазы луны заместителя председателя Совбеза, настоящая работа делается тихо и без свидетелей.
 
Есть ещё и вторая, почти гуманитарная функция: Дмитрий Анатольевич — это шкала Рихтера нашего национального терпения. Пока его очередная эскапада вызывает смех, а не немую ярость, система стабильна. Как только общество перестанет умиляться этому бесконечному хэллоуину и начнёт задавать вопросы о дееспособности — знайте, где-то в недрах башен замигала красная лампочка. Он — живой канареечный в шахте, только канарейка уже мутировала, научилась говорить и теперь сама рассказывает шахтёрам, какой чистый вокруг кислород.
 
Ирония в том, что, возможно, сам объект искренне верит, что он — «страховочный механизм» на случай недееспособности первого лица. Но давайте применим простой мысленный эксперимент: представьте на секунду, что этот человек в критический момент берёт управление на себя. Представили? Вот именно. Поэтому его подлинная историческая миссия — быть блистательным доказательством того, что место может значить всё, а человек — ничего. Он как стоп-кран в вагоне, который не только не работает, но ещё и сам ломится в кабину машиниста, чтобы рассказать анекдот.
 
Говорят, в древности у некоторых племён существовал институт ритуального царя: на время праздника выбирали самого жалкого человека, делали его «правителем», позволяли ему кощунствовать и нести околесицу, а потом торжественно приносили в жертву, отпуская с ним все грехи общины. Наш случай сложнее и гуманнее: в жертву никого не приносят, просто в какой-то момент ритуальный царь начинает общаться напрямую с богами в твиттере и требует жертв от других. И как только ты ловишь себя на мысли, что это безумие, — тут же вспоминаешь про функциональную роль: это не безумие, это чистый, незамутнённый политический даосизм. Действие через недеяние, власть через её утрированное опошление.
 
Так для чего же существует Дмитрий Медведев? Ответ изящен: чтобы мы не сошли с ума. Парадокс: именно этот человек своим существованием убеждает нас, что с ума уже сошли все, кто наверху, а мы — единственные нормальные. Пока это коллективное ощущение реально, можно вывозить что угодно.
 
#медведев #дао #политика #онтология