Вспомнил, кстати, применительно к этой дискуссии слова моего первого научного руководителя, Юлии Викторовны Радостевой, доцента кафедры уголовного права УрГЮУ.

Мы как-то спорили о том, что как раз делать со смертной казнью, и она поддерживала ее возвращение. Ее аргумент был примерно в следующем:

«А вот представь, что у тебя какой-нибудь маньяк изнасиловал и убил близкого? Я знаешь сколько видела людей, которые до того, как что-то похожее произошло в их жизни, отстаивали недопустимость смертной казни, а потом - сменили свои взгляды. Вот представь себя на этом же месте.»

Здесь можно с Юлией Викторовной согласиться - я бы, наверное, тоже хотел бы разорвать человека, совершившего что-то подобное в отношении моих близких.

Но эта реакция была бы эмоциональной, а не рациональной. Этакий первый отклик психики на ужасную трагедию.

Должна ли эта эмоция перерастать в государственную политику? Должна ли становиться частью права - рациональной субстанции?

Конечно же нет. В этом смысле естественную реакцию человека на горе не нужно превращать в абстрактный инструмент для решения социальной проблемы.

Не для того оно - право - существует, чтобы быть способом выпуска чьих-то эмоций.