Метод прочистки труб

Главный герой, книга, автор и сам исторический период оказались в единой ситуации…

Хотя, с большего, это всё скорее мои мысли, а не каждого из этих авторов. Хотя, как бы сказал Лакан, но ведь здесь есть что-то и от объекта…

П.с. Как давно вы слышали, чтобы кто-то предчувствовал свою смерть и собирал родню, чтобы с нею проститься? Совершал этот ритуал завершения? Ангел смерти — Танатос, оказывается самым непризнанным ангелом из всех, ещё со времён древних Греков. И на удивление, одним из самых влиятельных сейчас, — ангелом некромодерна. Он как будто держит нас в состоянии ребёнка, ждущего конца бесконечной дороги, постоянно спрашивающего: «мы уже приехали? А сейчас? А сейчас?» Вероятно, в борьбе со страхом смерти и в порядке избавления от органов, мы утратили жизнь, превратив её в вечное движение по бескрайним пепельным полям чистилища. Санта-Барбара продолжается, не смотря на смену всех актёров и зрителей.

Как я мог забыть прекрасный фильм «шестое чувство»? Субъект некромодерна — вылитый (с экрана) персонаж Брюса Уиллиса. Хотя, ради эстетики стоило бы поставить «Мертвеца» Джони Деппа… Это тоже субъект некромодерна, как и недавно вернувшийся «призрак в доспехах» (индустрии мало штамповать проходной шлак, надо ещё вернуться и превратить что-то интересное в проходной шлак, ждём ремейк «Списка Шиндлера» в формате бесконечного сериала, чтобы воочию увидеть растянутый и анастезированный холокост. Ведь как я когда-то писал, геноцидов в истории было много, но холокост — один, потому что он не про геноцид, он про расчеловечивание). Мы живём в легендарном сериале всех времён и народов: «Крутое пике», настолько привыкли уже, что 435 серию смотрим падение Боинга, хотя 433 серии назад должны были упасть на землю, но она куда-то делась, чёрт её знает, что с ней на самом деле творится.

Ну и, конечно, лиминальные хорроры, начинающие заполонять экраны, отсылают сюда же.

П.п.с. Немножко иначе показывает эту проблему Лю Цисинь с помощью метафоры тёмного леса, где охотники ходят в темноте, боясь включить свет, так как то, что покажет им окружающее так же сделает их видимыми, а, соответственно, и целью. Выстрелит ли увидевший?

Ведь никто не может доказать тот факт, что всё происходящее — не более чем пробегающая предсмертная мысль, да, но важнее тут тот факт, что тот кто не существует — не может и умереть — это такое состояние немёртвого — «зомби»…Ещё одна фигура некромодерна. Однако, даже будучи несуществующим, субъект продолжает быть. А континентальная мысль в целом озабочена именно вопросами и условиями конкретного бытия.

Серфингистская ловля «ангела», собственно называется «финистерством» у Жиля Греле. Это попытка обрести спасение через мышление на краю бездны в уходе от мира. Которое, для понимания, можно представить, как абсолютную противоположность «филистерству» Киркегора — это любопытное совпадение слов из разных языков и происхождений всегда меня завораживало…

Эта романтика без «лжи романтизма» (хотя деваться от структуры желания Жирара особо некуда, важно просто её осознавать, и контролировать) — создаёт какую-то новую эстетическую категорию: не возвышенное, не прекрасное и не безобразное. Своеобразная эстетика отчаяния (в другую от чаяния сторону), теорию которой, кажется ещё никто не развивал, но Фрейд её намечает в «Моисее Микеланджело».

Ангел тут появляется в виде фигуры вестника без вести (современный западный ангелизм принимает Ангелов, но не Бога) — Пустого откровения. Крайне любопытно, характеристика её несхватываемости, характеристика её подвешенности, невозможности, совпадения конечного и бесконечного, конкретного и абстрактного, статического и динамического. Анализ конечный и бесконечный, потому что завершить его нельзя, его можно только прервать (что бы там ни утверждали Лаканисты со своим Passé). Эстетика прерывания. Клифхэнгера.

Я часто использую цитату: «глаз, которым я смотрю на Бога — глаз, которым Бог смотрит на меня». Известно, что летающий глаз — символ Ангела. Но, что если глаз — это всё что есть, получается глаз, которым я смотрю, смотрит на меня. Это глаз, напоминающий зеркальные, отражающие, но слепые, не видящие глаза из творчества Андрея Белого, глаза — драгоценные камни. Глаза-зеркала. И именно эти глаза даёт Аверроизм, глаза, которые могут быть и Бога, и Дьявола, и безумия, а могут быть пустыми. Взглянуть в них, значит сделать ставку, которая не известно чем обернётся, не глядеть — отказаться от мышления.

Здесь исторически всплывают безумные глаза фанатиков, жестокие глаза инквизиторов, пустые глаза мертвеца, звериные глаза линчевателей, глаза бездны Ницше, Ночь Гегеля, взгляд Большого Другого Лакана, зеркало глаз матери Винникота и т.д. и т.п. Как можно знать, кто взглянет в ответ?

Двойники Фрейда и Ранка. Средневековый случай одержимости. Одержимость, поскольку мы не способны разделить взгляды: я смотрю — на меня смотрят, так как этот «мысленный взгляд», который и рождает представление — един. [Впрочем, как я когда-то писал, опираясь на Мерло-Понти — Единое — это плоть, которая является складкой самой себя, и Брене подтверждает это утверждением, что все вещи мыслят (через нас как посредников) — тут возникает три единства — единство материи-плоти-«чувствилища», единство тела-восприятия-образа-воображения и единство мысли-культуры-языка — три ипостаси или Боромеев узел Лакана]

Всё это любопытно отсылает к фильму «Прерванная жизнь», события которого не очень случайно происходят в 67-68х годах (провал французской революции, убийство Мартина Лютера Кинга, ввод войск в Чехословакию, повсеместная победа неокосервативного либерализма, начало «сексуальной революции», изгнание Лакана и восхождение Делёза — всё то, с последствиями чего мы сейчас сталкиваемся), но он становится интересным не как повествование, он интересен именно столкновением идей и ощущением повсеместной психушки, в которой мы снова оказываемся.

Сам же Брене отсылает к Прусту и Музилю, ощущениям вывиха времени, и межвременья и даже межсубъектья «Человека без свойств». Музиль, которого я в отличие от Пруста всё же непосредственно читал, написал свою книгу про Веймарский период и так и не смог её дописать. В прочем, это символично, и с какой-то точки зрения даже хорошо, ибо всем нам известно, чем он завершился.

«Что значит мыслить? арабо-латинский ответ» мысли по прочтении, часть 1

Исходя из названия, я ожидал, что Брене будет полемизировать с Хайдеггером, однако он полемизирует с Фреге. Хотя, имплицитно он всё же включает «открытие к Вещи» в свою мысль и спорит с Хайдеггером, а кое где занимает его сторону.
Брене, судя по всему, — с одной стороны, философ принципиально не современный. С другой, как философ арабист и пост-лаканист — крайне актуальный. Тут он напоминает Агамбена, которого упоминает в работе. Брене, как я понимаю, — не настолько известный, но не менее интересный представитель постсекулярной (пост атеистической) тенденции «метамодерна», пытающегося собрать разбросанное по пути. Он даже вводит явно появившийся под влиянием Делёза концепт «мысли без органов», хотя и приводит его через Аверроэса к понятию ноосферы.

Зачем ему вообще этот Аверроэс? Для этого необходимо обратиться к Куну, Фуко и Симондону. Их позиция по отношению к развитию мысли объясняет эту современную тенденцию к сдуванию пыли. Метафорически это можно описать как взятие дистанции для разбега перед прыжком. Все трое обращают наше внимание, что ответ на проблему современности может и вероятно будет обнаружен в том, что было некогда отброшено (довольно христианская мысль: «камень, отброшенный строителями станет во главу угла»). Нечто, казавшееся бредовым, неактуальным и глупым, — может стать ответом на то, с чем мы не можем справиться сейчас. Человечество часто отбрасывает идеи и изобретения, в основном, по экономическим причинам (в широком смысле слова — экономия времени, психических ресурсов, экономия «торной дорожки» и т.д.). Эти «отбросы» оказываются ключами к тупикам или проблемам, в которые нас заводит генеральное движение истории идей. Таким образом сменяются эпистемы или происходят парадигмальные сдвиги. Симондон вообще создаёт целую теорию возврата в прошлое для прыжка в будущее. Вероятно, примерно таким образом мы сможем преодолеть и проблемы тупика с микрочипами и с автопромом, как самые очевидные технологические проблемы современности. Через гибридизацию, модульность и специализацию.

По похожим принципам работает и техника психоанализа, находящая в прошлом человека решения к его актуальным проблемам.

Именно с этой целью Брене и откапывает давно забытого, практически стёртого (его глаза были выцарапаны на старых изображениях, а на более новых он был заменен типичным персонажем еретика) Аверроэса. Аверроэс стал своеобразной учредительной жертвой для становления мысли, даровавшей нам Декарта. Брене как будто отдаёт дань Рене Жирару, всю жизнь развивавшему эту ниточку, брошенную Фрейдом, в своих исторических расследованиях (именно расследованиях, подобных детективным, а не научным исследованиям).

То что я помечаю как «Крутой поворот» — не совсем «археоавангард» Гиренка, направленный на борьбу с современными тенденциями. Это не просто возврат в прошлое к традиции и возрождение утраченных из-за глобализации культурных ритуалов, создающих народную идентичность, это в первую очередь сёрфингистская попытка поймать волну «становления ангелом» (о связывании «двух реальных» животного и ангела / человека и мира Брене так же вскользь упоминает), — выход в метапозицию через кибернетику второго порядка — и, таким образом, переизобрести субъекта после объявления его смерти Деррида и Нанси. [Эти двое — те кто вернул мне когда-то заброшенный почти на десять лет интерес к философии, после мучительного и ставшего мне в какой-то момент ненавистным изучения греков и схоластов на первом высшем… ну и ещё Выготский, заявивший, что психологи обречены танцевать на ладонях философов, и, следовательно, обязаны изучать философию] Они же — причина современной влиятельности приставки «некро-». Между фигурами ангела, призрака, химеры и фантома есть связь, которую надо будет разобрать (чтобы не потерять и различия). Всё это фигуры некромодерна.

Частично, метамодерн — это некромодерн. Следует это признать. Признать тот факт, что мы все частично заражены синдромом Котара, и можно, пожалуй, даже говорить о ядре Котара, на равне с аутистическим и психотическим ядром.

Читаю Брене «Что значит мыслить? Арабо-латинский ответ», опять Аристотель, Фома Аквинский, Аверроэс, немного Фрейда и щепотка Лакана и другие. Много разговоров о восприятии, образах, абстрагировании и связывании, в какой-то момент приводящая к идее двойного нарциссического оборота (петли мёбиуса), введённого Андре Грином (разработанный как результат его ученичества у Лакана). Конечно она так не называется, но логика практически полностью совпадает.

Текст написан плотно и поэтично («Мысль есть всеобщая поэзия») и я напишу что-нибудь по итогам прочтения в понедельник, а сейчас процитирую одно любопытное отхождение от повествования, данное Брене в скобках почти на целую страницу, совпадающую с моим размышлением о Фалесе и «Отце»:

Человек, то есть мужчина, интуиции? Философ?

Ученый-самоучка? Действительно, история повествует о мальчике, но в одной из рукописных версий текста Ибн Туфайля этот рассказ начинается весьма неожиданно, и даже если эти строки ошибочны, тем более что дальнейшее повествование их опровергает, они переворачивают всё с ног на голову: «Рассказывают наши благие предшественники, будто есть среди островов Индийских, что под экватором, некий остров, на коем человек может появиться на свет, не имея ни матери, ни отца, и что будто растут там некие деревья, приносящие плоды в виде женщин». Миф известный, но нам стоит поразмыслить о том, какие выводы следуют из него в данном случае. Возможно, не мужчина родился из толщи глины на этом острове «аль Вак-Вак», а женщина — плод человеконосного дерева.

Возможно, мыслящий был мыслящей, философ без учителя был женщиной.

(Курсив мой)

Элементы смешения культур и ощущение «никогде» (это «никогде» внутреннее, а не внешнее) не должны сбивать с толку, — перед нами классическая среднерусская достоевщина, заканчивающаяся современной повесткой, чётко вписывающей героя в актуальную действительность.

Мультфильм постоянно провоцирует зрителя выстроить параноидальную систему, тут же её прерывая и запуская следующий «эпизод», так что система разваливается. Но она держится, если не искать её в фильме, а вписать фильм в актуальный контекст. А прерывания объяснить через самоцензурирование. Не удивительно, что в интервью автор несколько раз пишет о цензуре в сообществе мультипликаторов, и её давлении. Он раз за разом давит именно в эту точку.

На самом деле мультфильм звучит как острополитический крик, который пытается заглушить сам себя и спрятать за доэдипальными процессами свою эдипальную проблематику. Так или иначе, перед нами замечательная работа по символизации, поскольку действительно психотические шизоидные и параноидные процессы не привели бы к его созданию. Намного интереснее, чем если бы это была просто эдипальная борьба с «Отцом»… Хотя, если мы просто возьмём «Смысл» как «Отца» — вот вам и закомуфлированный Эдип.

Пришло время небольшого прикладного анализа. Мне продали «Непокой», так что я ходил на него дважды. И прочёл интервью с создателем. По результатам знакомства (и в окончание официоза) я составил такое мнение: это мультфильм, в котором власть правит смещение-цензура.

Начиная с самого очевидного: в одной сцене заблюрены соски, в другой нет. При этом носы героев нарисованы как мужские половые органы (анекдотичная классика смещения по Фрейду). На этом параноидальном принципе построен весь мультфильм. Такой эффект — побочный результат основной идеологической задачи автора — показать абсурдистскую идею бессмысленности жизни и всего происходящего, которую люди пытаются связать и наделить смыслом (из интервью). Так как категория «все люди» включает и автора, то ему приходится сопротивляться самому себе. Это — классическое перформативное противоречие невротика.

По части разрыва связывания используются шизоидные механизмы, по части символизации — параноидные, а по части стирания смысла — депрессивные. Т.е. фильм можно разбирать с британской позиции Кляйн-Сигал и рассматривать как постбионовское онейрическое «поле».

Депрессивные механизмы включают: замкнутость пространства, смерти, идея бесконечности (восьмёрка, «бесконечный тигр», всё уничтожающие «бегуны» и т.д.), специальное нагнетание чувства отвращения. Параноидальные механизмы (которые не работают без шизоидного расщепления) — символы, корейские плакаты, странные танцы, и т.д.

Важные для понимания символы:

Пирамидка — известнейший символ теорий заговора и паранои, использовался даже в качестве антагониста в Гравити Фоллз, пошло с символа пирамиды на долларе и фантазий, вокруг «тайн пирамид».

Гостиница — символ жизни. Старая идея того что человек — странник, временный постоялец в этом мире.

Розовая машина — символ единичного тела и судьбы.

Автобус — символ, использующийся для социально проложенного пути, который человек не выбирает. Часто используется для перехода в «иной мир», примеры: множество хорроров, «вечное лето», «Осень в Пекине» и т.д. и т.п. современная замена парому, лодке, кораблю. Автобус — лодка, река — дорога.

Дорога тут прямо линчевское «Шоссе в никуда».

Тигр (леопарды на стенах) — символ гедонизма, удовольствия.

Яблоки — классический библейский символ греха. Момент с множеством падающих яблок в мультфильме непосредственно отправил меня к фильму «Род Мужской», который практически зеркален мультфильму, с гендерной заменой главного героя (Daddy’s issues vs. Mommy’s issues) — они практически идентичны структурно. Сюда же гранат — символ плодородия.

Зайцы (структурный аналог символа кролика в нашей культуре) — символ тревоги, сексуальности, неуверенности (ехать зайцем).

Хозяйка отеля — мать (тут очевидно).

Дом. Режиссёр в интервью отсылает к Кортасаровскому «Захваченному дому», и я, как фанат Кортасара, естественно читавший это произведение, вижу скорее его переосмысление и жанровое переложение, так как у Кортасара основная задумка была в безликости сил, с которыми герой не сталкивается, он только сообщает нам, что дом постепенно отчуждается у него, кем и как мы точно не знаем. Эффект «Захваченного дома» скорее напоминает деменцию или Альцгеймер, поскольку герой избегает встречи, т.е. в разы усиливает эффект «неописуемого ужаса» Лавкрафта. Ужас героя воздействует на него, заставляя избегать и избегать, пока он не оказывается сам изгнан в никуда. В данном мультфильме каждая «сила» персонифицированна, в отличие от социофобии «Захваченного дома» и его поглощающего чувства одиночества, Непокой скорее показывает обратную ситуацию взгляда в упор и защитного неузнавания-смещения вместо форклюзии (отбрасывания) «Захваченного дома».

Ткань-полиэтилен-стекловата (или что это вообще такое) — символ смещения, на котором и построено всё повествование.

Есть и куча других символов (в которых любопытно разбираться), на которые распалось обычное по своей сути повествование о жизни главного героя. Мультфильм интересен именно этим способом повествования непримечательной в остальном истории обычного русского человека.

Классные какие:

Обычным человеком на науку сейчас полагается ровно та же ответственность, что некогда на религию. Даровать спасение, бессмертие, избавление от страданий. Несмотря на то, что в отличие от религии, наука придумала больше всего того, что помогает в этом плане: обезболивающие, антидепрессанты, технические и прочие удобства, продлевающие жизнь, — в целом она справляется хуже. Хуже, — поскольку подменяет психическое стремление к спасению, — физическим. Поэтому, сколько бы научная картина мира ни стремилась подавить религиозную, ничего у неё не выходит.

Всему виной ничто иное, как врождённая и даже взращиваемая и пестуемая безответственность человека. Человек рождается предельно зависимым, — «недоношенным». Ему приходится полагаться на что-то для жизни, на воздух, воду, еду, гравитацию, — среду, и это отношение въедается в костный мозг, распространяясь на всё, с чем человек взаимодействует. Абсолютный суверенитет невозможен. Абсолютный суверенитет — это Бог и Смерть.

Одной рукой, человек стремится стать суверенным, в то время как другой, — ввергает себя в очередную зависимость. Одной ногой утверждает себя, другой опрокидывает. Находится в постоянном становлении.

Избыточность страстей человеческих включает в себя и ужас перед ними самими, и рождаемое в ужасе стремление их подчинить.

Религиозная и научная рациональность, подобно невротику, не способны до конца признать тот факт, что у них нет иного основания, кроме того, с которым они борются. Они укорены в своей противоположности. И, следовательно, безосновательны, беспочвенны. Они держатся и трансформируются, мутируют на и за счёт тех сил, которые пытаются побороть и подчинить. Наблюдатель конституируется процессом наблюдения. Человек создаётся средой (младенец — матерью).

Наблюдаемое создаёт наблюдателя. Выделение объекта создаёт субъекта. Переферия утверждает центр. Объект владеет своим субъектом, возомнившим себя в позиции власти. Человек, в столкновении мизинцем с тумбочкой, страдает больше тумбочки. Тумбочка оказывается в позиции большей власти, чем её названный хозяин (это он не трамвай — объедет). Химик оказывается во власти процессов и реагентов. Политолог обнаруживает, что его жизнь во власти политики. А квантовый физик состоит из квантов. Человек обнаруживает, что он не наблюдатель — он наблюдаемое. Наблюдаемое, которое может своим наблюдением влиять на наблюдателя. Самый явный пример: экономические наблюдения и выводы из них меняют поведение экономики, а экономическая ситуация влияет на жизнь экономиста.

Однако, в то же время химик зависит от политики, политолог от химии, физик от экономики и так далее и так далее. Человек не может знать всё во всех областях, чтобы надо всем держать свою иллюзию контроля. И это одна из «ролей Бога» — следить за всеми процессами в мире.

Но что если сосредоточиться на себе? Пристально наблюдать за самим собой, стать учёным себя? Возможно ли тогда конституироваться из себя? Вопрос иронии.

С одной стороны — да. С другой, конечно, полностью это невозможно. «Я», рождённое таким образом, оказывается конституированным тем «Я», которое наблюдает, — «телесным Я», «страстным Я» и тут снова вырастает вопрос безответственности. Я не выбирает язык, на котором думает. Не выбирает тело. Не выбирает первоначальную среду. Не создаёт собственную нервную систему. Не выбирает значительную часть своих желаний. Не является причиной самого себя. «Глаз, которым я смотрю на Бога — тот же глаз, которым Бог смотрит на меня». Кроме того, это не отменяет предыдущую ситуацию взаимоопределения субъекта/объекта. Химика через химию и т.д.

Но, собственно, чем плоха безответственность? Почему мы вообще этим убиваемся и пытаемся установиться как субъект? Ответ — Отец или Младенец, разницы тут нет (никто не является на сто процентов матерью или отцом, все обладают избыточностью страстей и все являются друг для друга и матерями и отцами, центрами и перефериями, субъектами и объектами).

Это соответствует именно гени(т)альной стадии развития, которая не имеет отношения к науке как исследованию (анальная стадия), но соотносится с творчеством (в том числе научным и философским). Религия (бытие «паствой») — оральная стадия; наука, изучение — анальная; искусство, научное, религиозное и философское творчество — генитальная. Понятно, что это всё в сублимированной форме и не всякое «творчество» — творчество. Типизированное сериалоподобное «творчество», как написание н-ного количества статей или чего-то подобного — это очевидно анальная или переходная уретральная стадия. Если только сама серийность не становится идеей. Моне писал серии, которые были одной работой. Которую невозможно понять стоя перед одним стогом, одним собором или одним прудом с кувшинками.

Серийность, кстати, так же является местом интереса для Делёза с Гваттари, в их теории и связывается с процессами (ре)территориализации/детерриториализации.

Существует «ошибка выжившего», которая оказалась серией имён (Гомеровским списком кораблей) — которая зафиксировала то, что если человек хочет, чтобы его движение стало понятым, если ему важны люди в его жизни или в принципе, если он хочет достучаться и передать — нужна символизация. И его борьба и его символизация сливаются — борьба становится символизацией, а символизация — борьбой. Исчезает разрыв между жизнью и символом. Человек обращается живым символом — он и посланник, и послание, и тот кто посылает. Т.е. у нас есть три типа: рвущиеся к пределу без символизации, символизирующие, но не рвущиеся и рвущиеся и символизирующие•ся (сюда включаются символизирующие отказ от символизации и символизирующие отказ от рывка). Известны нам лишь последние.

Символизация становится культурным аналогом естественного отбора. Потом случается репликация: «смотри, ты можешь стать этим, этим, и этим». Потому что культура, особенно современная, — работает не на понимание, а на репликацию, воспроизведение. Это — ницшеанец, это — фрейдист, это — лаканист, и т.д. и т.п. много всяких «истов» — но причём здесь Ницше, Фрейд, и остальные.

Если человек не привнёс чего-то своего в процесс, он так и останется «истом», сыном или дочерью, но не отцом или матерью. Т.е. он принимает проблематику (трансгенерационную передачу), и оставляет её в наличном состоянии, а не движется к её трансформации во что-то более подручное.

Задача «Отца» как художника, подсветить проблему, обратить её во что-то подручное, воспринимаемое для своих «детей», то что можно пережить с минимальной травматизацией. В этом плане, она близка «задаче переводчика», сформулированной Беньямином, — трансформации и обогащения своего языка передачи.

Вообще этот отец Лайола стал «Отцом» и без семейных отношений в обычном смысле слова. И такого типа путь совершенно не отрицается психоанализом. Путь индивидуации, предлагаемый психоанализом ведёт к становлению «отцом», но не обязательно в обычном смысле слова. Впрочем, при этом и целибат принимать — совершенно не обязательно.

Если первая топика Фрейда и его ранние работы технологические, то вторая топика знаменует переход в процессуальный подход.
Я абсолютно убеждён, что Фрейда мы до сих пор плохо понимаем, потому что до сих пор не рассматриваем его теорию как процессуальную онтологию, как у Симондона, вместо этого оперируя объектами. Отсюда обвинения в метафизике, субстанциализме и идеализме. Либидо и Деструдо воспринимаются как некие сущности, хотя являются вполне наблюдаемыми процессами организации и дезорганизации жизни и речи человека. Тут есть параллель с территориализацией и детерриториализацией Делёза (без пол-литровой мыши не разобраться, грубо говоря это про определённые коммуникационные сборки и либидинальные организации человека и общества). Ментализацией/дементализацией Марти (ментор/дементор — очень подходящая метафора для понимания, ментализация либидинально инвестирует процесс индивидуации, коммуникации и мышления, дементализация приводит к пустому оператуарному существованию — когда жизнь становится отбытием срока и выполнением требований). Объектализацией/дезобъектализацией Грина (Дезобъектализация — Гегельянское абстрагирование, а объектализация позволяет воспринимать абстракцию и символ в качестве фрейдовского объекта, что приводит, к примеру, к тому, что человек становится «женат на профессии»).

Оно, Я, Я-Идеал и Идеал-себя в таком про чтении становятся внутренними операторами процессов. А Сверх-Я — внешним оператором, — который можно пометить как «несознательное» в понимании Пятигорского, организующее стартовую точку вхождения человека в общество, его путь и столкновения. Сверх-Я или отцовская фигура — место организации деструдо, первично внешнего по отношению к человеку влечения смерти — время, деградация, распад и т.д.

Тут важно различать само Деструдо и принцип стабильности (нирваны) — стремление человека к разрядке и снижению напряжения и энтропийные процессы деградации, присущие всему на свете.

То, что в начале оберегает человека от столкновения с этими явлениями снаружи (подобно прививке дереву) интегрируется в качестве его иллюзорно персонифицированного (как некий остаточный образ, фантом) оператора через механизм трансгенерационной передачи травмы (в хорошем случае путём трансдукции, в плохом, — путём агрессивного сенсорного воздействия; в первом случае передача происходит в переработанном виде, во втором, травма передаётся практически без переработки, «меня так воспитывали и я буду так же/ровно наоборот). Становление Отцом означает так же и принятие на себя этой роли в отношении другого. Как писал Ранк: «двойник, защищавший от смерти, становится её предвестником» (или как-то так…). Лапланш вводит для этого понятие бессознательного шифрованного послания. Он так же выводит организацию гендерной позиции, как результата расшифровки этого послания.

В целом, истерия и обсессия — тоже процессы, а не стабильные сущности и организации. Поэтому психоанализ Фрейда — оказывается наукой о становлении. И поэтому Фрейд выделяет стадии становления, — метастабильные плато, которые организуются путём переорганизации предыдущей стадии, и позволяют запускать новый шаг процесса индивидуации. Здесь есть некоторая телеология организации — она заключена в Эросе (или Агапе) и её телос (цель) в продолжении рода и наследовании.

В целом, процессуальный подход был маргинализован в объектно и субстанционально-сущностно организованной западной культуре, т.е. в аналитической (забавное совпадение) традиции. Отсюда и неудивительна прохладная рецепция в научном сообществе и приветствие среди деятелей искусств. Процессуальное восприятие всегда уклоняет в искусство. Взять, к примеру, того же Симондона, ставящего искусство в организующий центр человека и его высшую проявленность.