Метод губки в (не)критической феноменологии
В критической феноменологии давно есть один устойчивый упрёк в адрес Гуссерля: его эпохе — это опасная «пауза», которая делает нас политически беспомощными.
Если мы приостанавливаем все убеждения, то как вообще можно реагировать на несправедливость?
Отсюда и стандартный ход: классическая феноменология (то есть Гуссерль) якобы слишком идеалистична, эссенциалистична и совсем «не про политику». А чтобы феноменология могла быть по-настоящему критической (объяснять и менять мир) её нужно дополнить внешними теориями: например, Фуко, критической теорией, подставьте нужное. На передовую обычно выставляют Мерло-Понти против «устаревшего» Гуссерля. Скажем, Лиза Гентер определяет критическую феноменологию как рефлексию над социальными структурами, делающими опыт возможным, плюс практику «переустройства мира» ради освобождающих форм существования.
В прошедшем году у Сары Хейнямаа вышла, на мой вкус, потрясающая статья с добротной критикой критической феноменологии. Главный тезис: дистанцирование от Гуссерля в критической феноменологии во многом ошибочно. Оно основано на выборочном чтении самого Гуссерля и не совсем корректном прочтении Мерло-Понти.
Хейнямаа говорит, что позиция крит. феноменологии в отношении эпохе — фундаментальное недоразумение. Эпохе — это не уход от мира и не моральный нейтралитет. Это радикальная форма самокритики. Она приостанавливает все «мировые посылки» — в том числе и критические, прогрессивные, «правильные». И тем самым не позволяет ни одной позиции автоматически становиться привилегированной. Получается, что эпохе — это не отказ от ответственности, а отказ от интеллектуального автоматизма.
Важно и то, что Хейнямаа называет оппозицию «Мерло-Понти vs Гуссерль», на которой любят играть критические феноменологи, ложной. У Мерло-Понти нет простого разрыва с гуссерлевским проектом — скорее, его радикальное продолжение.
И здесь неожиданно вспоминается скептический сюжет у Секста Эмпирика про Апеллеса, который в раздражении бросил губку в картину и случайно получил идеальный эффект. Так же, пишет Секст, атараксия приходит к скептику как тень за приостановкой суждения: не как заранее поставленная цель, а как побочный результат дисциплины мышления.
В каком-то смысле эпохе у Хейнямаа работает так же. Это не техника «производства правильной политики» и не способ гарантировать моральную правоту. Это практика, из которой ответственность и чувствительность к несправедливости вырастают сами — как тень, следующая за приостановкой автоматических убеждений.
В критической феноменологии давно есть один устойчивый упрёк в адрес Гуссерля: его эпохе — это опасная «пауза», которая делает нас политически беспомощными.
Если мы приостанавливаем все убеждения, то как вообще можно реагировать на несправедливость?
Отсюда и стандартный ход: классическая феноменология (то есть Гуссерль) якобы слишком идеалистична, эссенциалистична и совсем «не про политику». А чтобы феноменология могла быть по-настоящему критической (объяснять и менять мир) её нужно дополнить внешними теориями: например, Фуко, критической теорией, подставьте нужное. На передовую обычно выставляют Мерло-Понти против «устаревшего» Гуссерля. Скажем, Лиза Гентер определяет критическую феноменологию как рефлексию над социальными структурами, делающими опыт возможным, плюс практику «переустройства мира» ради освобождающих форм существования.
В прошедшем году у Сары Хейнямаа вышла, на мой вкус, потрясающая статья с добротной критикой критической феноменологии. Главный тезис: дистанцирование от Гуссерля в критической феноменологии во многом ошибочно. Оно основано на выборочном чтении самого Гуссерля и не совсем корректном прочтении Мерло-Понти.
Хейнямаа говорит, что позиция крит. феноменологии в отношении эпохе — фундаментальное недоразумение. Эпохе — это не уход от мира и не моральный нейтралитет. Это радикальная форма самокритики. Она приостанавливает все «мировые посылки» — в том числе и критические, прогрессивные, «правильные». И тем самым не позволяет ни одной позиции автоматически становиться привилегированной. Получается, что эпохе — это не отказ от ответственности, а отказ от интеллектуального автоматизма.
Важно и то, что Хейнямаа называет оппозицию «Мерло-Понти vs Гуссерль», на которой любят играть критические феноменологи, ложной. У Мерло-Понти нет простого разрыва с гуссерлевским проектом — скорее, его радикальное продолжение.
И здесь неожиданно вспоминается скептический сюжет у Секста Эмпирика про Апеллеса, который в раздражении бросил губку в картину и случайно получил идеальный эффект. Так же, пишет Секст, атараксия приходит к скептику как тень за приостановкой суждения: не как заранее поставленная цель, а как побочный результат дисциплины мышления.
В каком-то смысле эпохе у Хейнямаа работает так же. Это не техника «производства правильной политики» и не способ гарантировать моральную правоту. Это практика, из которой ответственность и чувствительность к несправедливости вырастают сами — как тень, следующая за приостановкой автоматических убеждений.