Попугай Валера и говорящие дельфины
(Язык, речь и мышление)
Попугаю жако Валере дают яблоко. Птица говорит: «Наблочко, ой вкусно-вкусно».
Роняет: «Пиздык!»
Рецепторы фиксируют сахар (удовольствие). Неуклюжее движение лишает Валеру еды (фрустрация). Валера выдает точную вербализацию: «вкусно-вкусно» на еду, «пиздык» на утрату. Распознавание ситуации работает безупречно. Язык использован по назначению — как сигнальная система.
Но есть ли здесь осознанная речь?
Стал ли Валера субъектом в момент падения яблока? Отрефлексировал птичью неуклюжесть и тщету материального мира? Нет. Он запустил звуковой скрипт. Он привязан к триггерам получения и утраты еды.
Контекстная уместность слова не делает его ни мыслью, ни речью.
Человек сталкивается с жизненным крахом (роняет яблоко), открывает рот и чеканит: «Мои личные границы нарушены токсичным абьюзом». Он делает то же самое, что попугай Валера. Это длинный академичный «пиздык». Точная вербализация аффекта. И ноль Субъекта. Человек использует слова, чтобы озвучить статус состояния.
От говорящего Валеры до очеловечивания дельфинов один шаг
От этого шага Выготский и Кант впали бы в ступор.
Теория мыслящих дельфинов строится на трех тезисах:
«Они разговаривают»
Дельфины обмениваются акустическими пакетами. У них есть имена-свисты, они координируют охоту. Но это уровень Валеры. Их язык обслуживает биологические потребности и навигацию. Дельфин не может рассказать другому историю о дельфине, которого нет. Они не передают мифы о Великом Океане. У них нет грамматики будущего времени для абстрактного планирования. Язык приколочен к моменту «здесь и сейчас». Это утилитарный эхолот.
«Они получают удовольствие от секса»
Удовольствие от секса — дофаминовая пайка эволюции за размножение. Свести человека к способности получать удовольствие от спаривания значит расписаться в капитуляции перед лимбической системой. Человек начинается там, где способен отказаться от удовольствия, сублимировать его в инженерную разработку или «Травиату».
«Они не меняют среду, потому что им и так хорошо»
«Им хорошо» — не признак просветления. Это диагноз отсутствия Субъекта. Дельфин слит со средой. У него нет зазора между собой и океаном. Он не способен выйти в мета-позицию и сказать: «Меня не устраивает эта скала, я построю здесь плотину». Чтобы менять среду, нужно испытать неудовлетворенность и экзистенциальную тоску. Нужно вообразить то, чего в природе нет. Дельфин не строит цивилизацию не потому, что постиг дзен. Он — биологический механизм, запертый в тюрьме совершенного тела.
________
Человек устает от необходимости усилия. Мышление, ответственность — это тяжело. И тут «попнаука» скармливает нам картину биологического рая: гладкое сытое существо. Оно плавает, трахается в свое удовольствие, болтает с друзьями («пиздык-пиздык») и не ходит на работу. Культ дельфина — тоска по материнской утробе, где тепло и нет экзистенциального ужаса.
В попытке наделить дельфина сверхсознанием нет ни научного открытия ни доброты. Это предложение отключить голову и пойти поплавать.
(Язык, речь и мышление)
Попугаю жако Валере дают яблоко. Птица говорит: «Наблочко, ой вкусно-вкусно».
Роняет: «Пиздык!»
Рецепторы фиксируют сахар (удовольствие). Неуклюжее движение лишает Валеру еды (фрустрация). Валера выдает точную вербализацию: «вкусно-вкусно» на еду, «пиздык» на утрату. Распознавание ситуации работает безупречно. Язык использован по назначению — как сигнальная система.
Но есть ли здесь осознанная речь?
Стал ли Валера субъектом в момент падения яблока? Отрефлексировал птичью неуклюжесть и тщету материального мира? Нет. Он запустил звуковой скрипт. Он привязан к триггерам получения и утраты еды.
Контекстная уместность слова не делает его ни мыслью, ни речью.
Человек сталкивается с жизненным крахом (роняет яблоко), открывает рот и чеканит: «Мои личные границы нарушены токсичным абьюзом». Он делает то же самое, что попугай Валера. Это длинный академичный «пиздык». Точная вербализация аффекта. И ноль Субъекта. Человек использует слова, чтобы озвучить статус состояния.
От говорящего Валеры до очеловечивания дельфинов один шаг
От этого шага Выготский и Кант впали бы в ступор.
Теория мыслящих дельфинов строится на трех тезисах:
«Они разговаривают»
Дельфины обмениваются акустическими пакетами. У них есть имена-свисты, они координируют охоту. Но это уровень Валеры. Их язык обслуживает биологические потребности и навигацию. Дельфин не может рассказать другому историю о дельфине, которого нет. Они не передают мифы о Великом Океане. У них нет грамматики будущего времени для абстрактного планирования. Язык приколочен к моменту «здесь и сейчас». Это утилитарный эхолот.
«Они получают удовольствие от секса»
Удовольствие от секса — дофаминовая пайка эволюции за размножение. Свести человека к способности получать удовольствие от спаривания значит расписаться в капитуляции перед лимбической системой. Человек начинается там, где способен отказаться от удовольствия, сублимировать его в инженерную разработку или «Травиату».
«Они не меняют среду, потому что им и так хорошо»
«Им хорошо» — не признак просветления. Это диагноз отсутствия Субъекта. Дельфин слит со средой. У него нет зазора между собой и океаном. Он не способен выйти в мета-позицию и сказать: «Меня не устраивает эта скала, я построю здесь плотину». Чтобы менять среду, нужно испытать неудовлетворенность и экзистенциальную тоску. Нужно вообразить то, чего в природе нет. Дельфин не строит цивилизацию не потому, что постиг дзен. Он — биологический механизм, запертый в тюрьме совершенного тела.
________
Человек устает от необходимости усилия. Мышление, ответственность — это тяжело. И тут «попнаука» скармливает нам картину биологического рая: гладкое сытое существо. Оно плавает, трахается в свое удовольствие, болтает с друзьями («пиздык-пиздык») и не ходит на работу. Культ дельфина — тоска по материнской утробе, где тепло и нет экзистенциального ужаса.
В попытке наделить дельфина сверхсознанием нет ни научного открытия ни доброты. Это предложение отключить голову и пойти поплавать.