Иван Илюшин, политолог, член Экспертного клуба «Дигория», победитель Конкурса социальных архитекторов, заместитель председателя Совета молодых политологов РАПН, специально для канала DOFA
Гидеон Рахман своей колонке в Financial Times пишет о том, что Дональд Трамп ускоряет возвращение Британии в ЕС. О полноценном возврате Соединённого Королевства в Евросоюз говорить преждевременно: ни Лондон, ни Брюссель об этом официально не заявляют. Но сам по себе «диагноз» заслуживает внимания. Трамп действительно толкает Британию обратно к Европе, подрывая логику «special relationship», на которой десятилетиями держалась британская внешняя политика. США были ключевым партнёром Великобритании в сфере безопасности и экономики, страны почти всегда выступали единым фронтом по ключевым вопросам и имели теснейшую связку в разведке, ядерном сотрудничестве и военных технологиях. Однако когда Вашингтон становится источником нестабильности, британский истеблишмент автоматически настраивается на проевропейский вектор.
Именно в этом контексте можно интерпретировать выступление Кира Стармера 1 апреля на Даунинг-Стрит. На фоне войны с Ираном и нарастающего кризиса в отношениях с США он заявил, что долгосрочные интересы Великобритании требуют более тесного партнёрства с европейскими союзниками и с самим ЕС, а этот курс станет центральной темой летнего саммита Лондон—Брюссель. Отдельно он остановился на необходимости исправить «глубокий ущерб», нанесённый Brexit. При этом премьер исключил возврат в таможенный союз и вступление в единый рынок.
В марте канцлер казначейства Великобритании Рэйчел Ривз послала аналогичный сигнал, назвав более стабильные отношения с ЕС одной из трёх главных опор роста британской экономики. Выравнивание правил с Евросоюзом должно снижать издержки бизнеса, сокращать трения на границе и давать компаниям большую предсказуемость для инвестиций. ЕС остаётся для Великобритании крупнейшим и ближайшим рынком, а Лондон всё чаще признаёт экономический ущерб от выхода из объединения.
Но здесь начинается самое интересное: сближение с ЕС возможно только в ограниченных форматах. Некоторые практические направления уже прорабатываются — возвращение в Erasmus+ с 2027/28 учебного года, интеграция энергорынков, соглашение по торговле продовольствием. Всё это может продвигаться в рамках уже действующего Соглашения о торговле и сотрудничестве.
Однако энтузиазм Лондона не полностью разделяют в Брюсселе, а границы, обозначенные Стармером, заранее блокируют радикальную перестройку экономических отношений. ЕС не даст Британии просто «выбрать» удобные элементы единого рынка без встречных обязанностей — финансовых взносов, динамического выравнивания правил и более широких обязательств.
Поэтому цель нынешней пересборки — не вернуться в ЕС, а застраховаться от непредсказуемости Трампа. Британия не хочет рвать отношения с США, но стремится снизить риски на этом направлении. Это видно и по общественным настроениям: 57% британцев хотят более тесных связей с ЕС и только 18% — с США. 43% считают, что страна уже слишком близка к Америке, а 60% вообще не верят в существование прежней «особой связи».
Гидеон Рахман своей колонке в Financial Times пишет о том, что Дональд Трамп ускоряет возвращение Британии в ЕС. О полноценном возврате Соединённого Королевства в Евросоюз говорить преждевременно: ни Лондон, ни Брюссель об этом официально не заявляют. Но сам по себе «диагноз» заслуживает внимания. Трамп действительно толкает Британию обратно к Европе, подрывая логику «special relationship», на которой десятилетиями держалась британская внешняя политика. США были ключевым партнёром Великобритании в сфере безопасности и экономики, страны почти всегда выступали единым фронтом по ключевым вопросам и имели теснейшую связку в разведке, ядерном сотрудничестве и военных технологиях. Однако когда Вашингтон становится источником нестабильности, британский истеблишмент автоматически настраивается на проевропейский вектор.
Именно в этом контексте можно интерпретировать выступление Кира Стармера 1 апреля на Даунинг-Стрит. На фоне войны с Ираном и нарастающего кризиса в отношениях с США он заявил, что долгосрочные интересы Великобритании требуют более тесного партнёрства с европейскими союзниками и с самим ЕС, а этот курс станет центральной темой летнего саммита Лондон—Брюссель. Отдельно он остановился на необходимости исправить «глубокий ущерб», нанесённый Brexit. При этом премьер исключил возврат в таможенный союз и вступление в единый рынок.
В марте канцлер казначейства Великобритании Рэйчел Ривз послала аналогичный сигнал, назвав более стабильные отношения с ЕС одной из трёх главных опор роста британской экономики. Выравнивание правил с Евросоюзом должно снижать издержки бизнеса, сокращать трения на границе и давать компаниям большую предсказуемость для инвестиций. ЕС остаётся для Великобритании крупнейшим и ближайшим рынком, а Лондон всё чаще признаёт экономический ущерб от выхода из объединения.
Но здесь начинается самое интересное: сближение с ЕС возможно только в ограниченных форматах. Некоторые практические направления уже прорабатываются — возвращение в Erasmus+ с 2027/28 учебного года, интеграция энергорынков, соглашение по торговле продовольствием. Всё это может продвигаться в рамках уже действующего Соглашения о торговле и сотрудничестве.
Однако энтузиазм Лондона не полностью разделяют в Брюсселе, а границы, обозначенные Стармером, заранее блокируют радикальную перестройку экономических отношений. ЕС не даст Британии просто «выбрать» удобные элементы единого рынка без встречных обязанностей — финансовых взносов, динамического выравнивания правил и более широких обязательств.
Поэтому цель нынешней пересборки — не вернуться в ЕС, а застраховаться от непредсказуемости Трампа. Британия не хочет рвать отношения с США, но стремится снизить риски на этом направлении. Это видно и по общественным настроениям: 57% британцев хотят более тесных связей с ЕС и только 18% — с США. 43% считают, что страна уже слишком близка к Америке, а 60% вообще не верят в существование прежней «особой связи».