(1)
Итак, минуя показушную академичность, не боясь растерять остатки наблюдателей, самоцелью этого текста провозглашаю тактическую необходимость внести предельную ясность в тему, которую, казалось бы, уже пытался препарировать один предатель-перебежчик, убоявшийся «обращения Хайдеггера в нацизм».
О, да, вы не ошиблись, речь идет о всеми любимом за свою легкодоступность Хансе Йонасе – непрофильном специалисте, пускай и немецкого происхождения, не имеющего ничего общего с актуальной коптологией.
Его отвратительное варево студенистого серого вещества, вероятно перегретого под лучами Хайфы во время непродолжительных спекуляций в Иерусалиме, где ему так и не дали кафедру, выдало совершенно алогичный бессвязный продукт под названием Гностицизм, которым смело любит укрывать свою интеллектуальную несостоятельность пугливый русскоязычный читатель.
Служба в израильской армии, преподавание в Еврейском университете и личное присутствие, непосредственно, на местах исторических и имеющих непосредственное отношение к событиям, не помогли этому спекулянту от философии и истории утвердить свое имя ни на чем достойном, кроме как на поприще тиражирования откровенного мусора, искажающего природу гностического мифа до простой формулы с «падением Антропоса», «схождением (в разных позах) к дочерям человеческим», «гностицизм начался с Наг-Хаммади в 1945 году» и прочим инсинуациям, уже известным вам по самой простейшей эзотерической наррации.
А что же в этом плохого? Да, ничего, мой добрый друг, уподобляясь Плотину, полемизирующему с гностиками, отвечу тебе.
В самой библиотеке, возможно, совершенно не кроется великого зла, но именно оно пожирает сердца утверждающих ее предикативную ценность псевдо-апологетов, выдающих это малое и незначительное собрание за единоявленное откровение, на самом деле топчась на трупе удачной мистификации одного швейцарского продавца воздуха.
Именно это незначительное по своей масштабности, содержательности и влиятельности собрание из тринадцати кодексов приобрело особый статус некоего грандиозного гностического проекта только благодаря тому, что стало, в свое время, объектом интеллектуального стяжательства небезызвестного своим стремлением к профанации Карла Густавича Юнга!
Именно эта фигура, заспамившая огульным бумагомарательством реальную историю религии, превратила египетское открытие в персональное зеркало личных амбиций, открыв тем самым безграничные возможности для сбора звонких шекелей с доверчивых гоим.
Наг-Хаммади никогда не являлась для Густавича историческим памятником, но лишь антикварным элементом, который тот принялся немедля приватизировать под формат самобытной трактовки.
За пределами медийной экзальтации обнаруживается, что феномен Наг-Хаммади, возведенный в ранг универсального канона, представляет собой не что иное, как результат агрессивной экспроприации интеллектуального рынка, удачно спланированный ушлым швейцарцем, чье стремление к профанации исторического процесса ради обоснования собственных делирических конструктов не знало границ, что, фактически, превратило случайную египетскую находку в онтологическое доказательство истинности своих теоретических фантомов.
Присвоение первого кодекса не только в коллекцию, но и в собственное литературное наследие через попытки в не выдерживающую ни малейшей критики интерпретацию, закрепившее за ним одиозное именование «Кодекс Юнга», стало актом символической кастрации гностического мифа – истинный живой метафизический бунт и трансцендентный ужас перед демиургическим произволом были редуцированы до стерильной «прото-психологии» и «процесса индивидуации».
Гностицизм превратился в развлечение для скучающих толстосумов, а сама библиотека — в фетиш, будучи в действительности поздним, вторичным и глубоко специфичным срезом позднейшей и самой бесплодной ветви гностического знания, бесконечно далеким от тех интеллектуальных пожаров, что полыхали в Александрии и Риме на четыре столетия раньше.
🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣
Итак, минуя показушную академичность, не боясь растерять остатки наблюдателей, самоцелью этого текста провозглашаю тактическую необходимость внести предельную ясность в тему, которую, казалось бы, уже пытался препарировать один предатель-перебежчик, убоявшийся «обращения Хайдеггера в нацизм».
О, да, вы не ошиблись, речь идет о всеми любимом за свою легкодоступность Хансе Йонасе – непрофильном специалисте, пускай и немецкого происхождения, не имеющего ничего общего с актуальной коптологией.
Его отвратительное варево студенистого серого вещества, вероятно перегретого под лучами Хайфы во время непродолжительных спекуляций в Иерусалиме, где ему так и не дали кафедру, выдало совершенно алогичный бессвязный продукт под названием Гностицизм, которым смело любит укрывать свою интеллектуальную несостоятельность пугливый русскоязычный читатель.
Служба в израильской армии, преподавание в Еврейском университете и личное присутствие, непосредственно, на местах исторических и имеющих непосредственное отношение к событиям, не помогли этому спекулянту от философии и истории утвердить свое имя ни на чем достойном, кроме как на поприще тиражирования откровенного мусора, искажающего природу гностического мифа до простой формулы с «падением Антропоса», «схождением (в разных позах) к дочерям человеческим», «гностицизм начался с Наг-Хаммади в 1945 году» и прочим инсинуациям, уже известным вам по самой простейшей эзотерической наррации.
А что же в этом плохого? Да, ничего, мой добрый друг, уподобляясь Плотину, полемизирующему с гностиками, отвечу тебе.
В самой библиотеке, возможно, совершенно не кроется великого зла, но именно оно пожирает сердца утверждающих ее предикативную ценность псевдо-апологетов, выдающих это малое и незначительное собрание за единоявленное откровение, на самом деле топчась на трупе удачной мистификации одного швейцарского продавца воздуха.
Именно это незначительное по своей масштабности, содержательности и влиятельности собрание из тринадцати кодексов приобрело особый статус некоего грандиозного гностического проекта только благодаря тому, что стало, в свое время, объектом интеллектуального стяжательства небезызвестного своим стремлением к профанации Карла Густавича Юнга!
Именно эта фигура, заспамившая огульным бумагомарательством реальную историю религии, превратила египетское открытие в персональное зеркало личных амбиций, открыв тем самым безграничные возможности для сбора звонких шекелей с доверчивых гоим.
Наг-Хаммади никогда не являлась для Густавича историческим памятником, но лишь антикварным элементом, который тот принялся немедля приватизировать под формат самобытной трактовки.
За пределами медийной экзальтации обнаруживается, что феномен Наг-Хаммади, возведенный в ранг универсального канона, представляет собой не что иное, как результат агрессивной экспроприации интеллектуального рынка, удачно спланированный ушлым швейцарцем, чье стремление к профанации исторического процесса ради обоснования собственных делирических конструктов не знало границ, что, фактически, превратило случайную египетскую находку в онтологическое доказательство истинности своих теоретических фантомов.
Присвоение первого кодекса не только в коллекцию, но и в собственное литературное наследие через попытки в не выдерживающую ни малейшей критики интерпретацию, закрепившее за ним одиозное именование «Кодекс Юнга», стало актом символической кастрации гностического мифа – истинный живой метафизический бунт и трансцендентный ужас перед демиургическим произволом были редуцированы до стерильной «прото-психологии» и «процесса индивидуации».
Гностицизм превратился в развлечение для скучающих толстосумов, а сама библиотека — в фетиш, будучи в действительности поздним, вторичным и глубоко специфичным срезом позднейшей и самой бесплодной ветви гностического знания, бесконечно далеким от тех интеллектуальных пожаров, что полыхали в Александрии и Риме на четыре столетия раньше.
🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣