(4)
Таким образом, гностицизм рассматривался как «ересь», но не в богословском, а в культурно-историческом смысле, признаваясь симптом чрезмерной философизации христианства в эллинистическом мире.
Противоположную перспективу развивал Вильгельм Буссе, связанный с той же школой истории религий, но определившим не греческое, а восточное влияние на формирование гностических систем в качестве центрального предиката.
Буссе усматривал в гностическом мифе мощный ближневосточный субстрат, связанный с древними месопотамскими и иранскими представлениями. Фигуры Архонтов, многоуровневая структура небес, мотивы космического плена души и враждебности материального мира, по его мнению, восходят к деградировавшим божествам и демоническим силам шумеро-аккадского и вавилонского пантеонов. В этой интерпретации гностицизм не являлся продуктом внутреннего кризиса христианства, утверждая свое право на самостоятельное развитие в виде результата столкновения древневосточной демонологии с эллинистическим рационализмом и поздней иудейской апокалиптикой.
Особое место в историографии занимает фигура Рихарда Райтценштайна, чья теория радикализировала тезис о дохристианском происхождении гнозиса. Именно он рассматривал гностицизм как автономную религиозную традицию спасения, сформировавшуюся ещё до возникновения христианства и связанную прежде всего с иранским культурным ареалом.
Однако, в русскоязычной среде любителей прислушиваться к литературе Кураево-Меневского образца делиризации, где критической мысли и необходимости сверяться с немецкими источниками напрочь отказывают, преобладает расхожее заблуждение, что именно этот автор делал основной упор на проблематике учения апостола Павла, а само существование Райтценштайна ограничивается библиографическим словарем с двумя невнятными абзацами.
Именно поэтому, крайне впечатлительный и доверчивый русскоязычный читатель устраивает в своей кране восприимчивой модели отрицания реальности процедуру сращивания ограниченной информации из краткой заметки Александра Меня с истинным смыслом выдвинутой гипотезы, утверждая в тиражируемых заблуждениях, будто бы гностики структурно едины с учением Павла и от него ведут свою условную генеалогию.
Именно на этом спорном моменте, спешу заметить для всех не способных к перепроверке, что здесь нарушена последовательность научных интересов Райтценштайна, который изучал и гностиков и апостольское наследие с одновременным интересом и усердием, не проводя между этими теологическими единицами знака равенства.
Для перепроверки точности вышеозначенного заявления настоятельно предлагаю ознакомиться с работой 1926 года под названием Исследования древнего синкретизма в Иране и Греции, написанной совместно с Хансом Генрихом Шедером, а не с популяризаторской однозначностью нынешних или бывших, мертвых или живых представителей РПЦ.
Центральным элементом гностического мифа Райтценштайн считает мотив небесного Искупителя, который сам претерпевает падение, становясь моделью для эвакуации человеческой души из пут заявленной Демиургом ограниченности.
В рамках этой концепции гностицизм не выводится из христианства, а лишь вступает с ним во взаимодействие, заимствуя христианскую терминологию и фигуру Иисуса как одну из масок более древнего спасительного мифа.
🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣
Таким образом, гностицизм рассматривался как «ересь», но не в богословском, а в культурно-историческом смысле, признаваясь симптом чрезмерной философизации христианства в эллинистическом мире.
Противоположную перспективу развивал Вильгельм Буссе, связанный с той же школой истории религий, но определившим не греческое, а восточное влияние на формирование гностических систем в качестве центрального предиката.
Буссе усматривал в гностическом мифе мощный ближневосточный субстрат, связанный с древними месопотамскими и иранскими представлениями. Фигуры Архонтов, многоуровневая структура небес, мотивы космического плена души и враждебности материального мира, по его мнению, восходят к деградировавшим божествам и демоническим силам шумеро-аккадского и вавилонского пантеонов. В этой интерпретации гностицизм не являлся продуктом внутреннего кризиса христианства, утверждая свое право на самостоятельное развитие в виде результата столкновения древневосточной демонологии с эллинистическим рационализмом и поздней иудейской апокалиптикой.
Особое место в историографии занимает фигура Рихарда Райтценштайна, чья теория радикализировала тезис о дохристианском происхождении гнозиса. Именно он рассматривал гностицизм как автономную религиозную традицию спасения, сформировавшуюся ещё до возникновения христианства и связанную прежде всего с иранским культурным ареалом.
Однако, в русскоязычной среде любителей прислушиваться к литературе Кураево-Меневского образца делиризации, где критической мысли и необходимости сверяться с немецкими источниками напрочь отказывают, преобладает расхожее заблуждение, что именно этот автор делал основной упор на проблематике учения апостола Павла, а само существование Райтценштайна ограничивается библиографическим словарем с двумя невнятными абзацами.
Именно поэтому, крайне впечатлительный и доверчивый русскоязычный читатель устраивает в своей кране восприимчивой модели отрицания реальности процедуру сращивания ограниченной информации из краткой заметки Александра Меня с истинным смыслом выдвинутой гипотезы, утверждая в тиражируемых заблуждениях, будто бы гностики структурно едины с учением Павла и от него ведут свою условную генеалогию.
Именно на этом спорном моменте, спешу заметить для всех не способных к перепроверке, что здесь нарушена последовательность научных интересов Райтценштайна, который изучал и гностиков и апостольское наследие с одновременным интересом и усердием, не проводя между этими теологическими единицами знака равенства.
Для перепроверки точности вышеозначенного заявления настоятельно предлагаю ознакомиться с работой 1926 года под названием Исследования древнего синкретизма в Иране и Греции, написанной совместно с Хансом Генрихом Шедером, а не с популяризаторской однозначностью нынешних или бывших, мертвых или живых представителей РПЦ.
Центральным элементом гностического мифа Райтценштайн считает мотив небесного Искупителя, который сам претерпевает падение, становясь моделью для эвакуации человеческой души из пут заявленной Демиургом ограниченности.
В рамках этой концепции гностицизм не выводится из христианства, а лишь вступает с ним во взаимодействие, заимствуя христианскую терминологию и фигуру Иисуса как одну из масок более древнего спасительного мифа.
🟣[DERWEIDE] [DERWEIDE-SITE]🟣