В пустующей ординаторской стало холодно не сразу.
День за днем, пока доктор отдавал всего себя на благо других, ему становилось хуже и хуже внутри. Это была извечная проблема доктора — он всегда был заботлив и добр по отношению к другим, а про себя...
Обычно, заботу других о себе он не мог принять. Он мог огрызнуться, мог дать колкий комментарий, а если полезть ему в душу — сердце сжималось и убегало в угол. Будто ставя знак: «Опасно! Не входить!».
У него и без своих личных переживаний достаточно пациентов, достаточно их проблем. У него проблем нет. Он уходил от них.
– Док, ты то сам как? Ты все время о других, а есть ли тот, кто о тебе?
Но он знал, что все люди врут. Даже когда пациенты приходят, они с порога врут.
Он никогда не сознавался честно, не был исключением, ему не хотелось, чтобы кто-то пытался излечить его больную от переживаний душу.
Здесь, в этой холодной от стен комнате, раньше были активные обсуждения, в когда-то светлой от солнца ординаторской всегда раздавался звук: он был живым, звонким, громким, вопросительным с переходом на восклицательное.
Доктор, хоть и казался колким на язык, порой грубым к тем, кого любил, все равно любил эту жизнь, любил, что делает, любил тех, кто был рядом с ним, он любил жизнь тем, что она была вокруг.
Здесь когда-то было живо. Комната без доктора кажется пустующей, заброшенной, холодной. Его рабочий стол давным-давно покрылся пылью, а на этом столе было чьим-то веселым и незанудным пальцем написано: «
Nota bene!».
Будто что-то важное, что когда-то находилось в комнате, перешло в режим автоответчика.
Здесь горел свет на протяжении четырех лет — жизнь была. Она не просто была, она проживалась каждый день.
На стены кабинета доктор вывешивал смешные картинки, на столе стоял рабочий комод, на котором принтер почти каждый день печатал статьи и приказы, а иногда он даже печатал свои личные заметки. Да, доктор думал, что его лирика, которая выстреливала из его головы раз в несколько лет, сможет пробить человеческие души.
Он лечил своими добрыми руками, улыбкой и словом. Его струны души задевали тех, кто приходил с проблемой, а выходил с ощущением облегчения. Он помогал. Каждый день он делал маленькое дело, которое заставляло его хотеть продолжать жить жизнь.
Доктор, может, и не показывал, но всегда улыбался каждому приходящему в ординаторскую.
Уходя в очередной вечер холодной осени, дождливой и пасмурной, он последний раз прошелся по комнате вечером, оставив на местах все так, будто вернется завтра:
снял халат, на воротнике которого уже виднелся темный след от шеи и который нужно бы уже постирать, выключил общий свет, который тяжело давил на глаза, компьютер, который все время гудел, и ушел, даже не закрыв кабинет.
Не взял перекур на улице на 5 минут, не взял отпуск, не взял больничного – он просто оставил кабинет открытым, в надежде, что когда-нибудь он сможет продолжить дело так же искренне, как он начинал.
В жизни у него хватало проблем, и ему нужно было решать проблемы тех, кто был для него важен, в очередной раз забывая о себе. Ему хотелось быть нужным сначала себе, потом остальным.
Ему нужно было время. У него болела голова. В ушах стоял звон. И жадно, будто он новорожденный, который делает первый вдох в этом мире, втянув только подоженную сигарету, он почувствовал, как много времени потребуется, чтобы разобраться с тем, что творится у него в голове. Он ненавидел запах сигарет. И всегда говорил, что курение вредит здоровью, и бил по шапке своих товарищей за сигареты.
Вздохнул.
Он устал.
Честно, устал.
