Дмитрий Травин

Сегодня мы отмечаем День российского флага, который правильнее было бы, наверное, назвать «Днем российской свободы». Но слово «свобода» не было у нас популярно даже в то время, когда учреждался сей праздник, а потому мы имеем то, что есть. И в последние годы я думаю, что это даже хорошо.
Смысл слов «свобода» и «либерализм» в нашем языке настолько искажен, что по-разному понимается разными людьми. Прежде чем произнести в случайной аудитории слова «Я – либерал», надо долго объяснять, что у меня нет рогов, копыт и хвоста, нет стремления поработить Отчизну, нет зарубежного финансирования, нет русофобии и т. д. Праздник свободы, наверное, не смог бы сегодня объединить людей, поскольку слишком различны представления о либеральных ценностях.
Однако потребность во взаимопонимании есть в наши дни у многих людей в России. А для взаимопонимания нужны символы. В том числе – объединяющие праздники. И День российского флага, для одной части населения страны являющийся Днем нашей свободы, а для другой – Днем важнейшего патриотического символа, вполне может стать со временем (не сейчас, конечно) объединяющим.
Дело в том, что по моим наблюдениям сейчас многие люди самых разных взглядов хотят развития России. Вчера бы еще они до хрипоты спорили о вчерашних ценностях и в итоге разошлись по разным углам. Но сегодня такой спор становится неактуален под давлением новых обстоятельств. Важных объединяющих задач у нас гораздо больше, чем грустных разъединяющих воспоминаний. Но при этом есть немало людей, для которых развитие России фактически уже неинтересно (точнее, интересно лишь на словах). Для одних не интересно развитие, поскольку у них все уже есть. Для других неинтересна Россия, поскольку так трагически сложились обстоятельства, что с нашей страной они уже свою судьбу не связывают.
Я полагаю, что в будущем на платформе «Развитие России» найдут общий язык люди, которые вчера точно были бы в разных лагерях. Вот для них нужны общие символы. И День российского флага становится важным символическим праздником.

С каждым годом неуклонно нарастает число людей, проклинающих ужасную русскую ментальность – рабскую, тоталитарную, лагерную… У меня нет, конечно, данных опросов, да они и не могут отразить суть проблемы, но в самых разных текстах, которые приходится читать (от кратких постов до больших текстов) эта проблема вылезает. Интеллектуальная часть общества деморализована.
Я пытаюсь с этим бороться: пишу книги, привожу факты, не вписывающиеся в эту пессимистическую картину. Но сегодня сталкиваюсь даже с тем, что некоторые авторы, описывая нашу ужасную ментальность, ссылаются на мои книги, которые они не читали. С уважением ссылаются, как на книги единомышленника, но предлагают видение проблем, прямо противоречащее моему.
Недавно я сделал большой цикл бесед о трехсотлетней проблеме – неспособности российских элит достичь политических компромиссов, смягчающих авторитарные начала. Хотя я подчеркивал, что проблемы недоговороспособности были во всех странах, некоторые зрители, естественно, пришли к выводу, будто это наша национальная проблема. На самом же деле примеры ряда европейских стран четко показывают, как способно меняться общество.
Лучший пример – Испания. В годы гражданской войны 1936 – 1939 гг. испанцы продемонстрировали бескомпромиссность, приведшую к огромному числу жертв. Но через два поколения (конец 1970-х – начало 1980-х гг.) Испания дала миру блестящий пример выхода из авторитаризма за счет договоренностей самых разных политических сил, сумевших маргинализировать радикалов. В XVII веке Англия примерно за два поколения прошла путь от кровавой гражданской войны, в которой царила страшная резня, до так называемой Славной революции, сумевшей почти бескровно сменить политический строй. Хороший пример дает нам и Польша, хотя полякам понадобилось много времени, чтобы пройти путь от бескомпромиссного стремления к восстаниям до Круглого стола, за которым политики договорились о трансформации коммунистического режима.
Я постоянно рассказываю и пишу о важном для нас зарубежном опыте, но многие предпочитают читать и слушать лишь о России (мол, заграница нам неинтересна), и, естественно, приходят к выводам, ввергающим в пессимизм и катастрофизм, которые в ближайшие годы, скорее всего, будут лишь усиливаться.

29 лет назад (18 августа 1997 года) убили моего друга вице-губернатора Петербурга Михаила Маневича. Через десять лет убили моего однокурсника предпринимателя Игоря Василевского. Убит был в те сложные годы и еще один мой друг – Сергей Неклюдов. В списке погибших есть еще, как минимум, два петербуржца, которых я знал лично: Дмитрий Филиппов, Илья Вайсман. Убивали и людей, которых знали мы все: например, знаменитого политика Галину Старовойтову.
Вспоминаю я это не только в связи с очередной датой гибели Миши Маневича, но и потому, что с каждым годом я всё явственнее ощущаю, как в новых поколениях меняются представления о «лихих девяностых». Конечно, это было время больших трагедий, захватившее, впрочем, и «благословенные нулевые» (о чем можно судить хотя бы по гибели Василевского). Но историческая память формируется сегодня не столько на основании реальных оценок прошлого, сколько на основе популярных художественных произведений о бандитском Петербурге и на рассказах «стариков», любящих прихвастнуть, что, мол, жизнь их висела на волоске. К тому же представления о «лихих девяностых» очень выгодны тем, кто хочет уверить общество в бессмысленности любых преобразований, меняющих социальный строй. И вот уже молодые люди, родившиеся в то время, начинают меня уверять, будто я плохо знаю эпоху девяностых, когда людей «косили» одного за другим и выжить простому человеку удавалось разве что случайно.
Я хорошо помню ту эпоху. И смерть Маневича переживал чрезвычайно серьезно, и другими смертями был сильно шокирован. И знаю, конечно, что на стариков нападали в парадных. Но не надо мне вешать «лапшу на уши». Представления, будто пули свистели вокруг, совершенно не соответствуют действительности. Мой город жил, надеялся, боролся с реальными трудностями, искал возможности для новой жизни и находил их. Не знаю, удастся ли в истории России сохранить реальную (а не мифологизированную) картину тех лет, но буду стараться сделать для этого хоть что-то. Для начала попробую подготовить к переизданию свою книгу о преобразованиях 1985 – 1999 годов.

Должен признать, что я начинал читать книгу Дэнни Орбаха «Убить Гитлера. История покушений» (М.: Альпина нон-фикшн, 2026) без особых ожиданий (кто же не слышал про операцию «Валькирия»?), но она перевернула мои взгляды.
Все мы знаем про французское сопротивление, польское подполье, югославских партизан. Обычно считается, что эти движения представляли собой реальную борьбу с нацизмом, тогда как в самой Германии, одурманенной «чарами Гитлера», сопротивление практически отсутствовало, а немецкий народ превратился в народ преступников. Израильский историк Орбах показывает, что уже с конца 1930-х гг. множество германских военных, включая фельдмаршалов и генералов, готово было принять участие в свержении Гитлера. Попытки покушений шли одна за другой.
Вот здесь начинается самое интересное. Мы привыкли к «черно-белой» картине путчей: с одной стороны власти, с другой – заговорщики. Но жизнь гораздо сложнее. Ядро заговора (крупные офицеры, но не высшее начальство) готово было спасать Германию от фюрера-преступника при любых обстоятельствах, но те, кто обладал властью нам армиями, соглашались действовать лишь при определенных условиях. Если Гитлер будет убит. Если на фронтах будет грозить поражение. Если шансы на успех переворота будут велики. И мотивация этих людей была различной. Кто-то оказался шокирован преступлениями нацизма, а кто-то просто хотел прекратить войну для предотвращения гибели Германии. Все заговорщики являлись немецкими националистами, но одни считали, что нацизм позорит страну, тогда как другие просто боялись оккупации, разрушений и гибели миллионов немцев. Соответственно, генералы, готовые при одних обстоятельствах свергнуть нацизм, при других – твердо вели за собой гитлеровские войска и даже способствовали геноциду.
Эта хорошо изученная история показывает нам, сколь сложны отношения в элитах тоталитарных обществ, кажущихся со стороны сцементированными. Даже тогда, когда миллионы простаков оказываются одурманены пропагандой, в элитах царят иные настроения. Но глупо считать, будто такие настроения могут автоматически трансформировать режим. Изменения зависят от появления «окна политических возможностей», а оно – не столько от действий конкретных людей, сколько от сочетания объективно складывающихся обстоятельств. В том числе от случайности.

Я, кажется, никогда не рассказывал о книгах моей жены, хотя она сделала на основе изучения архивных материалов шесть серьезных исследований о дачной жизни начала ХХ века в знаменитых пригородах Петербурга – Комарово, Репино, Зеленогорске, Сестрорецке. Но об этой книге сказать несколько слов хочу, поскольку новое издание рассчитано на самый широкий круг людей, интересующихся дачным бытом, старыми домами и нравами давно ушедших времен.
Елена Травина: «Старинные дачи Петербурга: дома и люди» (М.: Эксмо, 2026).
Книга получилась необычная, поскольку автор много лет вживался в тот дачный мир, следов которого сегодня столь мало у нас осталось. Можно было бы, наверное, просто описать уцелевшие после войн, пожаров и разорений дачи, рассказать о тех, которых сегодня уже нет, вспомнить их давних владельцев. И было бы все равно интересно. Но книга сделана совершенно иначе.
Вы вместе с автором мысленно переноситесь в другую эпоху. Вы отправляетесь по старой железной дороге в места пригородного отдыха, рассуждаете о том, где лучше снять дачу на сезон и как это практически сделать. Читая новую книгу, вы фактически живете в том мире, о котором она написана. Вы знакомитесь с людьми, которых давно уже нет. Но они оживают на страницах, поскольку книга представляет собой не просто рассказ об отдельных достопримечательностях петербургских пригородов, но основательное проникновение в ту эпоху, которой, увы, уже нет.
Елена Михайловна вживалась в этот мир с конца 90-х гг., чему я был свидетелем. Сначала мы просто снимали дачу в Комарово и гуляли по поселку. Потом жена стала изучать и фотографировать дачный мир основательно. На этом этапе мне ее еще порой удавалось сопровождать. Но потом я полностью отпал, а она засела в архивы, и написала целую серию научно-популярных книг с подробным рассказом о каждом пятачке той удивительной земли.
И вот теперь появилась книга, где в образной форме переданы труды трех десятилетий. Книга недешевая, но очень красивая. Прекрасное оформление вполне соответствует содержанию. Читайте. Не пожалеете.

Несколько дней назад я думал, что вошел в историю, но, присмотревшись, обнаружил, что, скорее, в нее влип.
В недавно изданной Cambridge University Press книге немецкого историка Т. Рупрехта о трагедии советских экономистов-рыночников отмечена моя скромная персона, точнее, упомянута моя статья 1994 г. в «Звезде». Но незадачливый автор умудрился в одном абзаце допустить сразу три ошибки. То, что я был связан с диссидентами, взято с «потолка» (ссылки на источник у Рупрехта нет). Ошибочно и утверждение, будто статья вызвала дискуссию. Но хуже другое.
Рупрехт приписывает мне авторитарные фантазии, не дочитав, видимо, статью до конца. На самом деле я рассказывал российскому читателю о малоизвестной тогда проблеме: о том, что во всемирной истории экономических преобразований большую роль играли авторитарные реформы. Я приводил примеры успешных реформ, но в конце отмечал, что вышесказанное не надо воспринимать как руководство к действию. Не надо строить автократию, поскольку политика непредсказуемого диктатора может способствовать развитию, а может принести народу страдания. Примерами деструктивных автократий история переполнена.
Небрежность Рупрехта показывает, что даже солидный университетский ученый запросто додумывает за автора цели, с которыми тот пишет. Рупрехт верно показывает, сколь трагично было положение российских реформаторов 1990-х, не получавших от народа поддержки, а потому задумывавшихся об авторитарных преобразованиях. Нужен был пример – и он его нашел в моей статье, вложив в нее не тот смысл, который я вложил, а тот, который ему хотелось. Если бы Рупрехт лучше знал Россию того времени, то мог бы задуматься: можно ли вообще в «толстом журнале» с малым тиражом пропагандировать большие идеи? Он мог бы понять, что текст в «Звезде» писался лишь для узкой кучки интеллектуалов, которые хотят просвещаться, тогда как люди, влияющие на политику, журналов не читают.
Впрочем, перестану ругать автора. Его книга значительно лучше, чем многие западные исследования российских реформ. Рупрехт анализировал наши сложные проблемы (пусть с серьезными ошибками), а не развешивал ярлыки, как некоторые его коллеги левых взглядов.

Есть читатели, которые пришли ко мне случайно. Они порой злятся, обнаруживая не те мысли и выводы, которых ждали. Чтобы меньше было конфликтов, я публикую время от времени что-то вроде своего кредо. Сделаю это вновь, и те, кому эти взгляды не близки, могут мирно покинуть мою страницу.
1. Я пришел к массовому читателю в эпоху гайдаровских преобразований, которые считаю великими преобразованиями, сопоставимыми по значению с отменой крепостного права Александром II и столыпинскими реформами. За прошедшие годы я лишь укрепился в своих взглядах, видя, как обрушились в нашей стране все реформы, кроме тех, что сделал Гайдар. Системных либералов я ценю больше, чем болтунов в белых одеждах.
2. Я стал писать в те давние годы, поскольку хотел развития моей страны – роста экономики, благосостояния, репутации. Я люблю, когда при любом режиме строят дома, а не разрушают, сажают деревья, а не рубят, воздвигают храмы, а не делают из них овощехранилища. И точно так же радуюсь, когда развиваются другие страны. Я не живу по принципу «чем хуже – тем лучше», даже если многое не нравится настолько, что вгоняет в депрессию.
3. Лично я получаю выгоду при рыночной экономике в основном от развития книжного рынка, позволившего собрать библиотеку в шесть тысяч томов (не считая электронных) и материал для многолетней работы над собственными книгами. Но с уважением отношусь к естественной потребности других людей иметь автомобили, дачи, большие гардеробы, обеды в ресторанах, отдых на курортах и т. д. Уважение к ценностям других – залог нормальной жизни.
4. С тех пор как в 17 лет мне пришлось потрудиться около года рабочим, я не терплю сконструированные в праздных умах рассуждения о плохом народе, рабской природе, ужасной русской ментальности, национальной лени и т. д. Все мы не хуже и не лучше других. Мы можем развиваться, если появятся новые Гайдары, и можем деградировать, если в тех или иных кругах возобладает мода на поиск врагов народа, предателей, «либерастов»…
5. Я полагаю, что несмотря на все наши трагедии, «стакан наполовину полон». Это, правда, уже не мой «стакан». Мой разлетелся вдребезги несколько лет назад. А тот, что будет наполнен до краев, принадлежит молодежи. Мне же осталось лишь доделать «малое дело», в котором я кое-чего достиг: дописать книги и рассказать той небольшой читательской аудитории, которая у меня есть, об основаниях оптимизма, связанного нашим «общественным стаканом».

Новая книга профессора-библеиста Андрея Десницкого называется «Первые христиане: Какими они были “на самом деле”» (М.: Альпина нон-фикшн, 2026), но, прочитав ее, я не узнал, что там было на самом деле. И это хорошо. Это говорит, на мой взгляд, о качественной аналитике.
Вот когда я читал книгу Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса» (бестселлер XIX века), то не только узнал, как все было «на самом деле», но даже, как мыслил Иисус, что он чувствовал, почему возлюбил людей. Дочитав Ренана, понял, что книга больше похожа не на исследование, а на исторический роман, и, по большому счету, малоинтересна. Десницкий же на основе большого объема научной литературы очерчивает контуры того, что реально могло произойти 2000 лет назад, а что не могло. Он показывает, на чем в основном сходятся современные ученые, а что решительно отвергают. Слова «на самом деле» надо обязательно брать в кавычки, как делает Десницкий, поскольку всего, что хочется знать про первых христиан, мы никогда не узнаем, а то, что наука считает вероятным, составляет наши реальные знания – без вымыслов, беллетризации и идеологизации.
Мне, например, оказалась близка мысль о том, что «раннее христианство – не некая система воззрений и практик, которая возникла сразу в готовом виде, а, скорее, ряд изменений внутри иудаизма Второго Храма» (стр. 191).
«Первые христиане» продолжают тему, начатую Десницким в книге «Библия: Что было “на самом деле”?» (М.: Альпина нон-фикшн, 2022). В том исследовании автор провел уникальную, на мой взгляд, работу, выделив разнообразные критерии, по которым можно судить о достоверности разных текстов. Свел анализ в большие таблицы, сопоставил выводы с данными археологии и предоставил каждому желающему возможность понять, что есть что в каждом эпизоде Ветхого Завета (стр. 223 – 285). Из книги Десницкого вы не узнаете, что переживал Соломон в тот или иной момент своей жизни, но поймете, насколько автор древнего текста был реально вовлечен в события и насколько психологически достоверно он эти события отражал.

Ленинград моей молодости напоминал декорации к спектаклю, который труппа никак не может сыграть. Декорации, созданные гениальным мастером, но потускневшие со временем, серые, облупленные, печальные. В них была память, но не было жизни. Впрочем, тогда я, конечно, этого не понимал. Я ценил свой город, но любил ли?
Сегодняшний Петербург стал живым. Зимой это почти не чувствуется, но летом мой город почти каждый день играет спектакль, сотканный из множества разнообразных сцен. Кораблики на Неве, на Мойке и на Канале у дома, где в детстве я подолгу сидел у окна, глядя на пустую, безжизненную воду. Музыканты на Невском, где в серые семидесятые трудно было представить себе веселье. Столики ресторанов и кафе, вынесенные на улицу так, как будто живем мы где-то в Италии. Экскурсионные группы, бродящие самыми неожиданными маршрутами и всюду обнаруживающие петербургские тайны, неведомые туристическому официозу. Преобразившиеся дворы-колодцы с цветниками, спортплощадками и уютными скамеечками…
А самое главное – улицы Петербурга демонстрируют множество разных моделей петербуржского поведения. Вот где настоящий спектакль! Город давно перестал быть местом, по которому передвигаются из дома на работу, а оттуда – домой с возможным заходом в кино или в очередь за продуктами. В старых расцвеченных днем и подсвеченных вечерами декорациях гуляют многочисленные веселые компании, прогуливаются одинокие мечтатели, выгуливают собак их заботливые хозяева. И всюду наслаждаются летним городом выбравшиеся на свидание парочки. Кто-то бежит на шоппинг, кто-то – посидеть в кафе. Появилась какая-то легкость, которая, кажется, невозможной в наше тяжелое время, но, тем не менее, существует.
Кто-то скажет, конечно, с ненавистью про то, что город не имеет на эту легкость никакого права. Но для меня она – мост в Европу, который нельзя развести. Мост в Венецию и Брюгге, где по каналам также плывут кораблики. Мост в Лондон и Париж, где магазины переполнены покупателями. Мост в Прагу и Таллин, где так приятно сидеть в кафе после долгой прогулки. Мост в праздник, который всегда с тобой.

Университетские профессора напоминают обезьян, сидящих на ветках. Каждая на своей пальме. Они ведут себя мирно до тех пор, пока какая-то обезьяна не попутается влезть на чужую пальму. Тогда хозяйка начнет активно забрасывать ее кокосами, чтобы прогнать со своей кормовой территории. Так писал Карл Ясперс в книге «Идея университета». С ее помощью я, наконец, структурировал свои представления о том, что может дать Высшая школа. И понял, что мы в Европейском университете работали именно так, как надо.
Ситуация в сегодняшней России очень похожа на ту, которую застал Ясперс в Германии начала ХХ века. Основа университета – не пальма «на одного», а дискуссия двух человек. Но не больше. Нормальная полемика предполагает именно диалог, в котором каждая сторона может задавать оппоненту вопросы, оспаривать его положения, не боясь, что кто-то вмешается и переведет разговор на другую тему.
Но университет не выстроишь на диалогах. Ячейками университета становятся небольшие группы близких по взглядам исследователей. Ячеек может быть много, причем каждая может основываться на разных научных интересах и разных идеях. В худшем случае университет представляет собой лишь механическую совокупность таких ячеек. Но очень хорошо, если он способен преодолеть замкнутость каждой и формировать поистине универсальные знания за счет того, что некоторые «обезьяны» слезут со своих веток и усядутся рядом с другими «особями» под пальмами для обсуждения общих вопросов.
Разрабатывать новые идеи можно внутри университета или вовне. Тем не менее, для увековечения знаний всегда требуется институция. Только университет в целом способен создать систему, при которой идеи, появляющиеся в небольших группах или в диалогах крупных мыслителей, становятся объектом систематического преподавания и научного развития в комплексе статей и монографий. Только в университете формируется возможность для создания научной школы, в которой появляются все новые и новые поколения исследователей. Вопрос лишь в том, примет ли университет новые прорывные исследования одиночек и малых групп, или предпочтет кидаться кокосами в каждого, кто позволит себе смелость развить науку.

А еще в книге «Кто победил СССР: хиппи или яппи?» моему уважаемому оппоненту Аркадию Любареву не хватило научности. «Автор много лет работал журналистом, и это сказывается», – отметил критик.
Открою страшную тайну. Кажется, не было у меня ни одной книги, которую не упрекнули бы за недостаток научности. Даже «Русской ловушке», вошедшей в шорт-лист социологической премии имени Бориса Грушина по номинации «научное исследование», тоже за ненаучность доставалось. Если вдруг вижу, что мало ругают за ненаучность, начинаю беспокоиться. Не засушил ли новую книгу? Не сделал ли ее сложноватой для нормального интеллигентного читателя?
Вопрос о «научности» того, что пишу, я решил для себя более двадцати лет назад. Ни в коем случае не стану подгонять свои работы под нудный, сухой язык тех ученых мужей, которые просто не умеют писать по-человечески, а потому критерием научности избрали сухость и нудность. Книга всегда пишется для заинтересованного читателя, а не для удовлетворения научно-бюрократическим критериям журналов. Я готов идти на различные компромиссы при публикации книги (сокращать, дополнять и т. д.), но они не должны формироваться за счет читателя. Так я работал и над «Хиппи и яппи». Кому «научности» не хватило, пусть поищут в другом месте.
А если говорить серьезно, я всегда компенсирую «ненаучность» тем, что сам считаю признаком науки. Во-первых, книга должна писаться лишь после того, как автор сам изучил сотни книг и статей, причем все они должны быть включены в библиографию. Во-вторых, на каждое издание, включенное в библиографию, должна быть, как минимум, одна сноска в тексте, иначе можно подумать, что искусственный интеллект над списком литературы трудился. В-третьих, острые проблемы, поставленные наукой, должны реально обсуждаться в моем тексте. В-четвертых, для нынешней «недостаточно научной» книги я провел около полусотни интервью, в т. ч. с весьма высокопоставленными и труднодоступными персонами.
И, проделав всю эту работу, постарался написать книгу так, чтобы читать ее было интересно тому, кто ищет смыслы, а не признаки научности.

Политический аналитик Аркадий Любарев написал самый большой (в восьми частях) комментарий к книге «Кто победил СССР: “хиппи” или “яппи”?». Поэтому приводить его здесь нет возможности (кто захочет, найдет). Я лишь отвечу на некоторые критические замечания моего оппонента (поблагодарив для начала за то, что в целом он отметил, что данная книга была ему интересна и, что это уже далеко не первая моя книга, вызывавшая интерес).
Главное, пожалуй, состоит в том, что Любарев не согласился с моей «разбивкой» ХХ века на поколения и предложил свой подход. Он «нарезал» столетие значительно мельче, чем я: не на четыре, а на тринадцать поколений (и это без учета тех, кто родился после 1972 г.). В частности, семидесятники распадаются на три поколения. Можно ли так сделать? Почему, нет? Вопрос лишь в том, удастся ли написать книгу, основанную на такой методологии, и объяснить читателю поколенческие проблемы, в том числе семидесятнические. Если такая книга появится, я буду ее внимательным и заинтересованным читателем, а пока все же остаюсь при сложившемся в нашей науке подходе. Как отмечено в «Хиппи и яппи», мой подход к выделению поколений примерно такой же, как у Юрия Левады, Алексея Юрчака и Вадима Радаева.
Оспорю лишь один момент в рассуждениях моего уважаемого оппонента. С его точки зрения представители поколения 1955 – 1961 г.р. хуже вписались в нынешнюю систему, чем те, кто чуть старше или чуть моложе. Очень сомневаюсь. Десятки тысяч бизнесменов, чиновников, генералов прекрасно вписались. Любарев показывает, что не вписалась команда Гайдара, но это вообще не поколенческая проблема. Борис Ельцин снял с высших постов людей, которые провели для него реформы, и передал власть совершенно другим людям, что было вовсе не предопределено (в том числе поколенчески). Не буду объяснять, с чем связана такая ельцинская «загогулина», поскольку писал об этом в других своих книгах, но, скорее уж, здесь надо рассуждать о корпорациях (научной и силовой), из которых разные команды происходили.

Это окончание комментария писателя Андрея Столярова к моей книге: "С другой стороны, автор и не стигматизирует семидесятников. Ведь представители этого поколения даже в принципе никому не желают зла, избегают насилия и ни от кого не требуют жертв ради достижения неких великих целей. Все чего семидесятники хотят – спокойно обустраивать свою жизнь, делать карьеру, повышать свой социальный статус и уровень материального благополучия.
Правда, - и это уже мысль не автора книги, а моя – у семидесятников есть еще одно качество, которое следовало бы иметь в виду. Стратегия семидесятников, основанная на конформизме и практицизме, наиболее успешно реализуется в лишь в стабильном обществе, в обществе, где существуют, пусть не слишком качественные, но внятные правила социальной игры, в обществе, где нет перемен, вынуждающих приспосабливаться к новым условиям. Говоря проще, идеал семидесятничества – это застой. И данное стремление семидесятников, на мой взгляд, во многом определило черты того общества, которое стало складываться у нас в начале нового тысячелетия.
В общем, книга Дмитрия Травина дает богатый материал для раздумий. Для осмысления того, что происходит с нами здесь и сейчас.
А если учесть, что написана она ясным и простым языком, со множеством интересным примеров, то моя личная рекомендация однозначна.
Эту книгу, безусловно, стоит прочесть."

Писатель Андрей Столяров рассказал о "хиппи и яппи" в других соцсетях, но мне бы хотелось и здесь поделиться его нестандартной оценкой того, какая система институтов оптимальна для семидесятников:
"ИТАК, КТО ПОБЕДИЛ?
Дмитрий Травин. «Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением». - М.: Новое литературное обозрение, 2026.
В современной публицистике есть книги интересные – читаешь их с удовольствием. Есть также книги полезные – читать скучновато, тяжеловато, но приходится: изложен серьезный материал. Есть даже книги интересные и полезные одновременно. Правда, они встречаются редко. А еще есть книги, которые я бы определил как захватывающие – это когда в книгу просто проваливаешься, не можешь вырваться из нее, пока не прочтешь до конца.
Новая книга Дмитрия Травина, на мой взгляд, как раз относится к категории именно таких «захватывающих» книг.
Во всяком случае, я прочел ее практически не отрываясь.
Напомню на всякий случай, что Дмитрий Травин – петербургский экономист, до недавнего времени – научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета (СПб), автор двухтомной монографии «Европейская модернизация», автор множества книг, некоторые из которых издаются и переиздаются, например, «Почему Россия отстала?» или «Как мы жили в СССР».
Его новая книга посвящена интереснейшей теме – анализу поколений, сменявших друг друга в послевоенный период.
Автор выделяет в этой последовательности три четких страты.
Во-первых, сталинское поколение, представители которого верили в коммунизм, светлое будущее человечества, а самого Сталина считали гениальным вождем, великим учителем и отцом народов.
Во-вторых, поколение шестидесятников, которое верило, что можно построить гуманный социализм, «социализм с человеческим лицом», надо только преодолеть пороки сталинского социализма.
И, в-третьих, поколение семидесятников, тех, кто вошел в сознательную, активную жизнь в так называемые «долгие семидесятые годы», длившиеся с конца хрущевской оттепели до начала горбачевской перестройки. Данное поколение, по мнению автора, уже не верило ни в какой социализм-коммунизм, и вообще ни в какие большие идеи, основой его социального бытия являлись практицизм и конформизм.
Автор очень увлекательно и аргументированно анализирует каждое поколение, обращаясь к книгам, фильмам, спектаклям каждой конкретной эпохи, но, конечно, наибольшее внимание уделяет семидесятникам, считая, что вовсе не демократы и либералы, а именно эти тихие «советские яппи» в конце концов и победили СССР.
Они (и это уже моя метафора) просто проели его изнутри.
Причем автор, сам будучи семидесятником, отнюдь, не идеализирует это поколение. Он прямо пишет, что конформизм семидесятников «позволял им сравнительно легко переходить от добра ко злу и обратно, не рефлексируя по данному поводу» «Если по оценке семидесятника все равно ничего поделать нельзя со злом, то нет и смысла ему сопротивляться. Полезнее встроиться в систему, творящую зло, ради самосохранения» «Практичность у семидесятника – на первом месте, тогда как духовность (а я бы добавил еще и нравственность – А. С.) – на втором. Там, где шестидесятник, возможно, сразится с ветряной мельницей, падет в этой борьбе, а, оправившись, напишет о ней роман, семидесятник сразу наймется в помощники мельника. И напишет подробную инструкцию по помолу» Правда, «поскольку семидесятнику не свойственна в целом идеологизированность, то зло он творит без особого удовольствия. Его непросто мобилизовать на творение зла. Семидесятник попытается от подобной «чести» уклониться. Но если такое поведение невозможно, он станет на сторону зла и, по возможности, постарается убедить себя в том, что это добро» «По сути дела, семидесятник – истинный пленник доминирующих в обществе институтов (правил игры). При хороших институтах он хороший человек, при плохих – плохой»