| ЗАПИСКИ БОЙЦА |:
Бетонная пыль на зубах скрипит, как толченое стекло.
Когда прилетело в перекрытие подвала, мир не разорвался — он просто лопнул, вывернулся наизнанку и ослеп. Ни звука. Только плотная, душная тьма, сквозь которую не продохнуть, и этот бешеный, тонкий ультразвук в висках: пиииии-и-и-и...
Я шарю руками в крошеве битого кирпича. Пальцы натыкаются на что-то влажное, скользкое, горячее.
— Димка... — хриплю я. Голоса нет, связки забиты известью. — Димаха, ты где?..
— Старый... — шепот из-под обломков перекрытия. Не голос — сухой треск рвущейся бумаги. — Я здесь... Ноги... прижало вроде. Не чувствую.
Я разгребаю кирпичи голыми руками. Срываю ногти до мяса, обламываю под корень, не чувствуя боли. Адреналин глушит всё. Скидываю кусок шлакоблока, рву арматуру. Налобный фонарь разбился, но сквозь пробитую плиту сверху падает мутный, пепельный свет догорающего дня.
И в этом свете я вижу его.
Господи. Лучше бы я ослеп.
Ног нет. Их просто нет. Их перемололо двухтонной плитой в кровавую кашу вперемешку с щебнем и железом. Живот стянут плитой так, что внутренности выперло наружу сквозь распоротый бушлат. Темная, почти черная венозная кровь не течет — она толчками выплескивается в пыль, шипит на горячих осколках бетона.
А Димка смотрит на меня. Чистыми, ясными, абсолютно живыми серыми глазами. Он еще не понял. Шок накрыл его, как анестезия.
— Старый, — улыбается он одними губами. Улыбка кривая, детская, страшная. — Ты прикинь... Кажись, отвоевался. Комиссуют теперь... На дачу поеду.
Меня начинает колотить. Крупной, падучей дрожью. Я падаю на колени прямо в его кровь. Хватаю жгут-турникет, дергаю зубами за стропу, но вязать некуда. Понимаешь? Некуда вязать. Там сплошное рваное мясо, втоптанное в щебень.
— Да, браток... Да... — вру я, задыхаясь. Слёзы бьют в глаза, обжигают ослепшие веки, мешаются с серым цементом на щеках. — Комиссуют, Дим. Чистая «триста». Домой поедешь.
А перед глазами вспыхивает — ярко, безжалостно, до рези в сердце:
Май. Всего год назад. Мы сидим у него на веранде в пригороде Твери. Пахнет цветущей яблоней, мокрой краской и шашлыком. Его трехлетняя Полинка, в желтом сарафанчике, с растрепанной светлой косичкой, бежит по траве, спотыкается, падает, ревет. Димка бросает шампур, летит к ней, подхватывает на руки, целует содранную коленку:
«У кошки боли, у собачки боли, а у моей Полинки заживи!»
Она смеется, тычется мокрым носом ему в щеку, пахнет молоком, клубникой и детским мылом. Жена его, Галинка, выносит из дома тарелку с горячей молодой картошкой, от которой идет пар, укропом посыпанной. Смеется: «Дим, ну не балуй ее, на шею сядет». А Димка держит дочку, прижимает к груди, щурится на майское солнце и говорит мне: «Старый, я за них сдохну, если надо. Но сначала — до праправнуков доживу. Зуб даю».
И вот это солнце, эта цветущая яблоня, этот запах горячей картошки — и вот эти раздавленные плитой ошметки плоти в темном, ледяном подвале под Угледаром.
Качели. Вверх — в рай. Вниз — в ад. С размаху, мордой об бетон.
— Старый... холодно, — тихо говорит Димка. Радужки его глаз начинают расширяться, поглощая серый цвет, делая взгляд бездонным, черным. — Ноги замерзли... Укрой, а? Носки шерстяные в рюкзаке... Галя вязала, помнишь? Колючие такие... надень, Коль. Пожалуйста...
— Сейчас, Димка.
Сейчас, родной, — я стягиваю с себя бушлат, бросаю поверх того, что осталось от его тела. Лишь бы он не посмотрел вниз. Лишь бы не увидел.
Я хватаю его за руку. Рука теплая. Еще теплая! Пальцы сжимают мою ладонь с неожиданной, предсмертной силой.
— Коль... — он вдруг вздрагивает. Тело его выгибает дугой, из горла вырывается булькающий, хриплый звук. Шок отступает.
Приходит боль.
Она накатывает на него, как девятый вал. Лицо Димки искажается, становится чужим, древним, маской из гипса и муки. Он не кричит — кричать нечем, легкие сплющены. Он стонет — тонко, протяжно, как загнанный в капкан волчонок:
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-х-х-х... Коля... Коленька... сделай что-нибудь... Убей меня... Убей, сука, я не могу... КО-ЛЯ!
— Держись! Держись, братик! — я вою в голос, прижимаясь лбом к его виску. Мы ревем вдвоем в этой могиле. Я лезу в аптечку трясущимися руками, вырываю ампулу промедола. Пальцы в крови, скользят, шприц-тюбик не вскрывается, пластмасса гнется. — Сейчас, Дима, сейчас, маленький мой, потерпи!
Втыкаю иглу прямо сквозь грязь в его шею, выдавливаю до последней капли.
Боль не уходит. Ей плевать на химию, когда оторвана половина человеческого существа.
Димка судорожно глотает ртом воздух, пальцы его рвут мои рукава, зубы крошатся от сжатия. А потом он затихает. Резко. Словно перерезали провод.
Глаза его снова становятся осмысленными. Но это уже не тот Димка. Из этих глаз ушла жизнь, остался только страшный, нечеловеческий холод.
Он смотрит на меня с укором. С бесконечной, вселенской тоской.
— Не доживу, Старый, — шепчет он едва слышно. Кровь толстым ручьем идет у него из ноздри, заливая губы. — До праправнуков... не доживу... Полинке скажи... что я... на море уехал. Не говори ей... что я так...
— Сам скажешь! — захлебываюсь я соплями и слезами, трясу его за плечо. — Сам скажешь, слышишь, падла?! Живи! Не смей, сука! Живи!
И тут в кармане его разгрузки — там, где документы, завернутые в пакет, — начинает вибрировать.
Жужжит. Коротко, настойчиво.
Потом из кармана раздается звук.
Глупый, веселый, издевательский звук входящего видеозвонка по «телеге», когда каким-то чудом на долю секунды пробивается связь сквозь РЭБ.
Детская мелодия. Из мультика про синий трактор.
Я медленно, не веря своим глазам, достаю его телефон. Экран светится в полумраке подвала.
На экране — фотография. Галинка держит Полинку, а та смеется, показывая беззубый рот, и держит в руках рисунок из детского сада, но все рябит квадратиками пикселей…
Звонок идет. Тили-тили-бом... Весело. Звонко. На весь развороченный подвал.
Димка переводит взгляд на мерцающий экран.
В его умирающих, остекленевших глазах вспыхивает такая мука, такое неизбывное, невыносимое человеческое горе, что воздух в подвале застывает. Он пытается поднять руку, тянется скрюченными пальцами к экрану, к этому свету, к своей девочке, к жизни, которая звенит в трех сантиметрах от него...
Пальцы касаются стекла. Оставляют на детском лице кровавый развод.
Звонок срывается. Связь пропала.
Экран гаснет.
Рука Димки падает на бетон.
Голова его медленно заваливается набок. Глаза остаются открытыми.
Они смотрят в черную пустоту пробитого перекрытия, туда, где за клубами дыма нет ничего, кроме стылого, мертвого космоса.
А из груди его выходит последний воздух. Долгий, тихий, похожий на шелест осенних листьев:
Х-с-с-с-с-с...
И всё.
Наступает тишина.
Такая тишина бывает только на дне океана или в могиле.
Я сижу в луже его крови. Мой бушлат лежит на его изуродованном теле. Мои руки черны от его запекшейся жизни. В кулаке зажат погасший телефон, который еще сохраняет слабое тепло аккумулятора.
Где-то наверху снова начинает методично, мерно работать тяжелая артиллерия: выход... пауза... удар... Земля вздрагивает, осыпая нас белой известковой перхотью.
А я сижу и не могу закрыть ему глаза. Они не закрываются. Они застыли, прикованы к небу.
Я прижимаю разбитый лоб к его холодному плечу и зажимаю себе рот обеими руками. Я не плачу. Я давлю в себе вой. Звериный, черный, рвущий кишки вой, который рвется наружу, но которому нельзя звучать — потому что сверху кружат «птицы», потому что война еще идет, потому что я, черт бы всё это побрал, почему-то все еще дышу.
Я дышу.
А он — нет.
Записки Бойца.....
