Даниил Егармин

Государство промахнувшейся национализации

Каждый мальчик осенью вспоминает про Римскую империю, каждый мужчина про Российскую.

Кризис старой имперской системы легитимности с попыткой создать более централизованное, однородное и национально окрашенное государство, не имея для этого достаточно прочных институтов, подкрался на повороте в светлое будущее XX века.

Российская империя была устойчивой не вопреки своей неоднородности, а во многом благодаря ей.

Национализация Российской империи была неполной и противоречивой. Она не стала последовательным национальным государством в западноевропейском смысле. Империя продолжала включать множество народов, конфессий, правовых режимов и региональных порядков.

Такая конструкция особенно уязвима. Империя обещает различным группам особое место, а национализирующееся государство обещает единый порядок. Когда центр начинает говорить от имени «единого национального тела», прежние привилегии и автономии начинают выглядеть как препятствия.

Если у центра ещё нет современной бюрократии, общего гражданского права, устойчивого представительства и эффективной системы согласования интересов, унификация не создаёт единство, а вызывает сопротивление.

Разрушился механизм посредничества между центром и обществом. Когда центр начал заменять систему посредников более унифицированной национально-государственной моделью, он стал разрушать механизмы, обеспечивавшие связь между верховной властью и обществом.

Война резко увеличила нагрузку на государство, а старая система уже не могла эффективно мобилизовать ресурсы.

При этом центр не обладал достаточным доверием, чтобы требовать жертв, а общество не имело устойчивых институтов, через которые можно было бы легально переработать конфликт.

Армия, бюрократия, дворянство, городские группы, национальные движения и монархия перестали действовать как взаимодополняющие элементы одной системы.

В этом смысле «национальное ядро» оказалось не слишком сильным, а, наоборот, недостаточно легитимным. Оно пыталось говорить от имени всей страны, но уже не могло убедительно представлять ни империю в целом, ни русское общество как единое целое.

Центр стал более претензионным, но не стал пропорционально более способным. Это и есть опасный разрыв между концентрацией власти и реальной управляемостью.

Новая модель не успела создать собственные институты легитимности и согласования интересов. Поэтому империя могла ослабнуть именно в процессе национализации, не успев стать полноценным национальным государством.

Российская империя пала не потому, что не стала национальным государством (как принято думать среди «правой» среды), и не потому, что стала им в виде СССР (как принято думать среди прогрессивной «левой» среды), а потому, что попыталась стать национальным государством, оставаясь самодержавной империей.

Она не создала гражданскую нацию, но при этом разрушила старые имперские компромиссы. А устойчивость русской власти действительно часто держалась на неформальном разделении уровней управления.

#россиеведение #политическая_антропология

Ле Пен и Россия

Интересный конфликт сейчас происходит между правой партией «Национальное объединение» и Россией, которая долго её поддерживала. У этой истории есть несколько интересных и довольно неприятных моментов для обычного жителя России, который так или иначе интересуется политикой и точно слышал про партию Ле Пен.

Несколькими днями ранее лидеры партии «Национальное объединение» Марин Ле Пен и Жордан Барделла обвинили российскую сторону во враждебных действиях против Франции и других европейских стран. Поводом стало решение главы РФ передать доли и акции российских структур «Ашана», Nestlé и ещё нескольких западных компаний под временное управление структуре «Л.Е.В. Менеджмент».

Дело в том, что Франция, будучи национальным государством, обладает определёнными элитами, которые выбирают ту или иную политику в мире. И Марин Ле Пен на самом-то деле выстраивала партию для того, чтобы когда-то элиты с очень большими деньгами обратили на неё внимание.

Не сказать, что этих элит не было вообще, — конечно же, были разные люди с большими деньгами, с властью, со связями, которые Ле Пен поддерживали. Но их было небольшое количество, в отличие от тех партий, которые поддерживали социал-демократов во Франции или либеральных консерваторов. В этом плане Марин Ле Пен пыталась найти поддержку от кого-то и, конечно же, получала её от разных других спонсоров, а основными были такие спонсоры из России.

Но 2022 год вообще, в принципе, очень сильно поменял правый политический ландшафт во всей Европе. Потому что так называемые неприкаянные суверенисты, националисты в Европе, в разных странах, имеют на самом-то деле не разновидности оттенков чёрного цвета, а разновидности оттенков совершенно разных цветовых гамм.

Что я имею в виду? Все эти партии, в том числе ультранационалистические, обладают, если честно, разной природой происхождения — не в биологическом плане или этническом плане (), а в политическом. И с разным на самом-то деле настроением участия в политике. Поэтому эти партии были похожи в каком-то общем контуре общих проблем, но точно не были похожи ценностях и в целях, в том числе и долгосрочных.

Главная цель Марин Ле Пен была не в том, чтобы стать крутой партией, которая хочет убрать Европейский Союз из жизни Франции, а на самом деле стать в прямом смысле национальной партией всей Франции.

И не важно, будет ли Европейский Союз в этом плане ей помогать или нет. Конечно же, современные проевропейские политические элиты, скорее всего, не рады Марин Ле Пен и духу её суверенистской политики. Но в целом, если в каких-то целях совпадают, то они ей мешать не будут. И есть даже небольшая вероятность, что Марин Ле Пен станет новой политической элиты Франции, а может быть, и всего Европейского Союза.

Поэтому, как вы понимаете, здесь Россия в данном контексте времени не является её союзником вообще и стоит наперекор её большим целям.

Политический ландшафт Европы настолько сильно поменялся, что даже правые не готовы к союзу с Россией на политической основе. Максимум на экономической выгоде, но политической основы вообще не существует. Потому что почти весь мейнстрим Европы сложился так, что Россия очень сильно мешает европейскому процветанию в перспективе.

И неудивительно, что даже такая правая партия, которая была очень союзнической по отношению к России, стала её критиковать и стала набирать электорат среди политико-экономической элиты Франции и среди обычных избирателей.

При этом, конечно же, Марин Ле Пен в своих высказываниях действует относительно осторожно. Она не полностью критикует Россию, не обрывает все концы, но так или иначе двигается в сторону конфронтационной политики.

#политологическое

О природе шапкозакидательства в России

Вообще, политики — неважно, в какой стране — принимают решения, особенно судьбоносные, весьма сдержанно: с многочисленными проверками, недоговаривая или сознательно преуменьшая значение тех или иных слов. Делается это довольно долго, медленно, в спорах с подчиненными и с перекладыванием части ответственности на них — чтобы они тоже участвовали в общем процессе и разделяли последствия совместной работы. Поэтому не стоит думать, будто в России государственные решения принимаются исключительно в порыве дикого шапкозакидательства.

Однако со стороны кажется, будто в воздухе витают оголтелые настроения в духе «шашки наголо»: уверенность в том, что Россия со всем справится и всё у нас будет отлично. Весьма любопытно, почему же так происходит? И общество, и власть рассчитывают на лучшее будущее и принимают решения, отталкиваясь от чрезмерно оптимистичных собственных прогнозов.

Это выглядит парадоксально еще и потому, что наш народ в массе своей трудно назвать поголовно жизнерадостным: скорее, если выражаться психологическим языком, в чертах многих людей преобладают депрессивные тенденции.

Если же взглянуть на ситуацию через призму социально-экономических явлений, я рискну предположить, что истоки шапкозакидательских настроений лежат на стыке нескольких важных факторов: патерналистского государства, своеобразного постхристианского оптимизма (заметного в том числе в жизни православных мирян) и парадоксального сочетания тотального общественного недоверия с верой в чудо.

Что из этого первично, а что вторично — вопрос сродни спору о курице и яйце, и углубляться в него пока нет смысла.

Куда важнее сама эта совокупность: тотальное недоверие к институтам соседствует с искренней надеждой на то, что в будущем нечто нам обязательно поможет, будто самой судьбой нам уготован благополучный исход.

Подобное восприятие свойственно не только обычным людям, но и власти. В определенном смысле она весьма демократична: власть опирается на общественные настроения и черпает ресурс из самого народа. Управленцев не выращивают в пробирках и не привозят по найму из других стран — и элита плоть от плоти состоит из тех же граждан. Власть неразрывно связана с обществом и находится с ним в созависимых отношениях, а значит, неизбежно транслирует те же паттерны.

В итоге мы оказываемся в пространстве между всеобщим недоверием, завышенными патерналистскими ожиданиями («кто-то другой должен всё наладить») и глубинной религиозной надеждой на спасение. Пусть даже само общество остается преимущественно светским.

Из-за огромного разрыва между завышенными ожиданиями и суровой реальностью общество раз за разом переживает болезненное падение. Отсюда и берется фоновое депрессивное состояние, которое на самом деле не противоречит желанию жить замечательно: люди искренне хотят благополучия, но зачастую избегают личных усилий и прямого действия, предпочитая перекладывать надежду на внешние силы — будь то власть, случай или действия зарубежных акторов.

#россиеведение #политическая_психология

О зеркальности и пропорциональности

Недавно президент Российской Федерации заявил о зеркальности мер в случае, если будут уничтожать или забирать наши грузы из теневого флота. На мой взгляд, это одновременно свидетельство долгоиграющих перспектив, некого чувства справедливости и... слабости.

Чувство справедливости идет бок о бок со слабостью, потому что Россия не может в полной мере противостоять Глобальному Западу.

Поэтому нужно придумывать оправдательные вещи, чтобы противостоять ему в рамках его же языка понятий о справедливости.

Язык понятий заключается в том, что в политике, в рамках силового взаимодействия, ценится некая пропорциональность действий. Если вы пытаетесь от чего-то избавиться, убрать или поменять, будьте готовы, что это изменение коснется вас пропорционально — в рамках ваших размеров или вашего властного политического ресурса.

Это ставит в зависимость малых игроков, но при этом сами малые игроки не уничтожаются в полной мере. Хотя возможность их полного уничтожения весьма реальна, но это будет чревато для большей стороны: сильно уменьшится ресурс у стороны побольше по отношению к той малой стороне, которую пытаются обокрасть, убрать или уничтожить.

Когда же мы говорим о зеркальности как таковой, это попытка найти справедливое решение, «око за око» в мире политики.

Это желание относительно новое, потому что в политике нет справедливости, а есть взаимные расчеты. Бьют всегда по очень слабым местам. Удары, как правило, бывают непропорциональны по отношению друг к другу, но пропорциональны в соотношении своего ресурса с чужим.

Нужно всегда смотреть, где находится так называемая пропорциональная спора: кто как может друг друга ударить. И этот удар по отношению друг к другу не всегда бывает зеркален.

К сожалению, его можно оценить только тогда, когда вы этим ресурсом, во-первых, обладаете, а во-вторых, владеете. Это разные глаголы в политической жизни. Обладать — значит иметь ресурс, его можно даже пощупать. А владеть — это то, как вы им управляете. Нащупывают не только обладание ресурсом, но и умение им владеть.

Поэтому концепция зеркальных мер — это всегда про возможность оправдать свои действия по отношению к сильной стороне, а не к слабой. Россия на территории Украины может себе позволить гораздо больше, чем Украина на территории России. Но при этом, как вы видите, это все равно не добивает ни Украину, ни Россию. Россия вполне себе существует как экономическая сверхдержава, несмотря на то, что прямо у границ идут военные действия, и даже на территории России что-то прилетает.

Однако по отношению к Глобальному Западу Россия вынуждена отвечать (максимум) зеркально.

Пропорциональность играет в пользу сильного, а не слабого. Если вы хотите что-то забрать у другого, вы, конечно же, заберете, а в ответ отдадите малое. Поэтому идея зеркальности в политической жизни — это идея слабости, которая, возможно, оправдывается моральными или мудрыми аргументами только для третьих сторон.

На самом деле она неплоха с той точки зрения, что некоторые другие страны даже этим не обладают. Они не могут такой хитрой, мудрой моралью ударить, ответить «оком за око» некой справедливостью и зеркальностью. Удачно играть в политические игры, когда ты наиболее слабая сторона — это проходить игру на легендарном уровне.

#политическая_философия #международные_отношения

О смысловом содержании

Я уверен, что правительство РФ хотело простого и незамысловатого результата — убрать Украину с политической арены, лишить субъектности.

Однако этот смысл сложно было оправдать высказыванием, что «Российской Федерации это просто выгодно». Так как Россия — страна максимально политизированная даже в бытовых условиях, но при этом отстраняющаяся от любой идеологии, для оправдания действий на территории Украины нужно было использовать максимально широкий спектр идеологем. Особенно для сердобольной части населения России, которая верит в хорошие добрые вещи в жизни.

Сам смысл конструировался уже по ходу действия в разных ипостасях, но и сохранял общую канву: мы боремся с нацистами, с так называемыми глобалистами, что уже для вольнодумающих интеллектуалов вызывало дикое противоречие. Однако и в это не верит весомое меньшинство в Российской Федерации, а в подавляющем случае население уже это даже не волнует.

Сам смысл (который никто не может пощупать) ещё опасен тем, что в него не верит даже собственное руководство. Руководство не может просто сказать: «Ребята, нам выгодно, чтобы Украина как минимум ослабла, а как максимум вообще исчезла. Потому что это чревато для нашей безопасности, а мы не хотим тратить на безопасность — мы хотим тратить на улучшение жизни и экономики в полной мере везде и всюду на территории Российской Федерации».

Улучшение безопасности нам нужно для того, чтобы улучшить экономические выгоды — точка. Вот этого российское правительство не может сформулировать, что удивительно, имея столь грамотное и реалистичное население.

Мы не воспитываем свое население в жестких прагматических рамках. (Не знаю, почему, об этом стоит поговорить позже).

Хочу лишь отметить, что сама идея выгоды и прагматики в России, во-первых, оболгана, а во-вторых, в принципе неприятна. Явно показывать ее и говорить о ней не принято.

Смысловое содержание нарабатывалось и проверялось уже в ходе новоиспеченного украинского кризиса. Сейчас оно играет всеми красками в момент, когда РФ не может управлять своими смысловыми активами, лишаясь монополии высшего авторитета (из-за того, что безопасность граждан не может обеспечить, между прочим).

Теряя монополию, она теряет и смысловые активы. Запреты на смыслы не улучшают контент РФ и не повышают социальные баллы в глазах населения в пользу российской власти.

Смысловое содержание хромает из-за отсутствия доверия между разными системами внутри РФ. Оно же не построилось из-за огромного недоверия между разными группами населения, между властью и невластью, между разными институтами и даже между разными ведомствами.

Тотальный уровень недоверия приводит к тому, что есть очень много недомолвок, никого не оповещают заранее, никого не ставят в известность. Своим недоверием мы все в лодке Россия расплачиваемся за пагубные, в среднесрочной перспективе, последствия для жизни простого жителя России.

#политическая_психология #информационное_взаимодействие

Ужасные события в Геленджике

Беспилотник, атаковавший людей на пляже, на мой взгляд, был направлен туда намеренно, без огрехов оператора той стороны или сбоя техники.

У этого есть интересная причина: недавние события вокруг ресторана в столице до сих пор никто не может окончательно дать оценке событий.

Просто говорят о том, что это была спланированная акция и что в том ресторане находились высокопоставленные военнослужащие.

На самом деле спецслужбам сложно осознать масштаб и факт того, что защита этих лиц находится под высочайшей угрозой, хотя, уверен, они делают всё от них зависящее. А сейчас в информационном поле активно обсуждается еще и трагедия на пляже.

Всё это совершенно не играет на руку действующему руководству: главная политическая валюта властей — безопасность — начинает подвергаться инфляции.

И именно ради подрыва этого чувства безопасности украинские власти готовы на всё и будут идти до конца в данном вопросе.

Очень жаль, что правящие круги пока не осознают всей серьезности этих подводных течений.

#политическая_психология
#информационное_взаимодействие

Информационное затишье объяснения действительности

Российская подача и пропаганда СМИ в эпоху информационно-цифровых войн вызывают много вопросов у обывателей: (1) своевременность информации, (2) выбор целевой аудитории, (3) эстетическое оформление, (4) стратегическое планирование.

Все эти вопросы — это вопросы качества, а вот к количеству у меня вопросов нет, потому что мы сами видим, что его дофига.

По всем пунктам качества есть просадка, которая ведет к простому вопросу обывателя: «А что дальше?»

Нельзя сказать, что дальше только хуже, но соврать нельзя. Поэтому просто никто не отвечает на вопрос, который вертится на языке, он зависает в воздухе, но в конечном итоге кто-нибудь на него ответит.

Отсюда возникает проблема контроля над мнением населения. Эта потеря чревата неправильной оценкой реальности уже со стороны властей.

#политическая_психология
#информационное_взаимодействие

Тренд на изоляционизм

Часть 2. В поисках своей местечковости, которую никто не увидит

У этой замкнутости есть парадоксальный эффект. Каждая территория и каждый человек на ней снова становятся в какой-то степени уникальными. Люди пользуются только тем, что есть под рукой, производят одни и те же вещи, живут самобытно.

Изоляционизм действительно способен сохранить то, что не выходит на глобальные рынки, — где-то защитить потребителя, где-то производителя, особенно в первичных производствах, жизненно необходимых для выживания территорий, регионов и обычных людей, не вовлечённых в большие политические истории.

Эту уникальность никто не увидит.

Из-за нахождения в своих лакунах и воспроизводства внутри них самобытности будет хоть отбавляй, но нарушается обмен ресурсами, информацией, знанием. Уникальность есть, а увидеть, изучить, разделить её невозможно.

И тут вскрывается настоящее противоречие. Я часто думаю, что мир теряет множество уникальных культурных историй и что глобализм уничтожает местную культуру. Но беда в том, что эту местную культуру мы никогда толком и не видели. А чуждые нам культуры чаще вызывают либо равнодушие, либо неприятие.

Глобализм показывал уникальность, но стандартизировал её. Изоляция сохраняет уникальность, но делает её невидимой.

Глобализм подарил многим очень многое. Но изоляционизм всё равно придётся по вкусу многим странам и обществам — потому что в регионах сами собой возникают местечковые проекты выживания: локальная взаимопомощь, замкнутое производство и потребление, натуральный обмен. Их никто не насаждал специально, и они просто нужны, чтобы структуры и группы выжили.

И вот итог, который меня не радует:  изоляционизм одновременно порождает уникальность и приводит к отсутствию информации о ней.

Это антимобильность, антидоступность и сохранение того, что уже есть.

Пересидеть, уберечь, законсервировать. А вот создать что-то новое будет уже гораздо сложнее.

#политическая_психология

Тренд на изоляционизм

Часть 1. Изоляция везде, всюду, в каждых отношениях

Мы живём в странном противоречии: технологии и информационные системы должны были усиливать взаимообмен, делать нас ближе, релевантнее и конкурентоспособнее друг для друга — не только в товарах, но и в идеях, эмоциях, впечатлениях.

Вместо этого всё чаще побеждает обратный порыв: скучковаться, найти своё место, запереться и пересидеть глобальные конфликты, катаклизмы и неопределённость.

Я называю это цифровым карантином — когда связанность технически растёт, а открытость падает.

Тренд на изоляционизм только на первый взгляд выглядит как чисто политическая или экономическая история про государства. На самом деле он гораздо глубже. Если тренд непоколебим, он не остаётся на уровне границ и рынков. Он проникает внутрь.

Государства начинают скукоживаться сами в себе.

Смотрите, как это работает по цепочке. Сначала закрывается страна. Потом изоляция доходит до её собственных регионов и деревень. Потом уже до социальных отношений внутри.

Переход из деревни в город, а из города в большой город снова становится сложным, как это уже бывало в прошлые века. Меньше мобильности, меньше открытых возможностей, меньше доступа к разным средствам.

Изоляционизм, если он начался, не сжимается, а расширяется вниз, до всё более мелких групп, которые замыкаются в себе и проявляют всё меньше открытости.

Хаос, который мы видим во всём мире, — это не поверхность. Это отражение глубинных социальных процессов, где традиционализм и замкнутость постепенно проступают почти во всех сферах.

#политическая_психология

О справедливых судах

Когда-то моему другу вышестоящие лица задали откровенный вопрос: «Скажи, что бы ты сделал в России — только одно — чтобы она стала гораздо лучше?». И он ответил: «Сделал бы справедливые суды».

Кажется, что это максимально очевидная и необходимая вещь для страны и её населения. Я согласен с самим посылом, но хочется поговорить скорее о содержании и природе судов вообще, а не просто об их абстрактной необходимости.

Суд, на самом-то деле, — это политический актор в моменты тотальной неопределенности. А мы живем, простите, в веке неопределенности. И самое важное здесь то, что помимо рутинных уголовных дел существуют большие ситуации, где право попросту молчит или противоречиво.

В такие моменты судья или его коллеги неизбежно становятся политиками в большой игре. Мы знаем примеры, где органы конституционного контроля пытаются влиять на глобальные решения.

Взять ту же чистую политику по вопросу абортов в США: она была решена не через выборы, а через назначенных судей — ограниченных людей, которые не могут существовать в вакууме.

Они неизбежно оглядываются на реакцию исполнительной власти, общественные настроения и руководствуются стратегическими решениями. Суд часто избегает острых углов, понимая: авторитет инстанции держится на том, что власти будут исполнять его решения. Если они откажутся, это попросту подавит суд как политического актора.

Несмотря на то, что я привожу примеры из американского опыта, в российском и международном поле происходит то же самое: большие решения принимаются политически.

Важно отметить, что суд принимает решение, оглядываясь на субъектов власти. Это не всегда государственные органы — это могут быть отдельные акторы, напрямую влияющие на политику. В нашем российском правовом поле решения часто политизированы именно потому, что когда политику пытаются убрать как явление, любое действие превращается в политическое намерение.

Все пытаются контролировать суды, ведь это идеальный способ не только легитимизации, но и легализации своей власти как таковой.

Поэтому «справедливые суды», к сожалению, невозможны до конца даже в самых демократических обществах. Нужно смотреть, кто является реальным субъектом власти. Даже там, где правовая норма главенствует, суды подвержены влиянию, которое проходит сквозь них насквозь. Мы не живем в мире розовых очков — мы пытаемся их снять, хоть это и бывает весьма болезненно.

#политическая_психология

Ваша тревога — это ощущение потери ценности

Вдобавок к предыдущему лонгриду напишу. Мы часто любим в какой-то степени «стебать» тревожных людей, которые бегут за своим счастьем. Но на самом деле они транслируют важный психологический момент, который мы — люди разумные, осознанные и наблюдательные — должны понимать.

Тревога - это ощущение потери ценности. Тревожный человек транслирует вам не то, что вы должны или не должны делать. Тревога - это сигнал о том, что нечто важное для нас находится под угрозой исчезновения.

Ценность для психики связана привязанностью. Тревога часто маскирует страх потери отношений, потерю связи с кем-то. Это может казаться банальным, но одновременно это и страх потери своего места в мире вообще.

Утрата ценности может проходить через потерю «Я» (самооценки), потерю объекта любви или потерю будущего — той самой надежды, которая позволяет действовать дальше.

Удивительно, но мы не можем просто «перестать тревожиться», потому что мы всё время хотим сохранить нашу ценность в отношениях, в деле или в смыслах вокруг нас. Тревога извращена формой заботы, попытка удержать ускользающую ценность через эмоциональное напряжение.

Поэтому, когда вам захочется подшутить над тревожным человеком, вспомните о том, что для него действительно важно. Куда он движется? Почему ему это нужно? Поговорите с ним о ценностях, а не о конкретном поводе для волнения. Он всё время перепроверяет будущее через ваше отношение к нему.

Постарайтесь быть учтивее к тем, кто вам не безразличен. Фокусируясь на ценностях другого, вы, возможно, гораздо лучше поймете и свои собственные.

#психологическое

В непростые времена… нужно качать языковые навыки

Как бы это странно ни звучало, но новая фаза иранского кризиса начнётся только после того, как сборная Ирана вылетит с чемпионата мира по футболу в Америке.

В этом смысле сборная оттягивает проблемы своей страны, чтобы США не оказались в плохом свете, — вот они, настоящие герои.

До этого момента власти, вероятно, будут держать паузу, делать вид, что всё под контролем, и не допускать резких движений.

Но как только турнир для Ирана закончится, все накопившиеся противоречия сторон снова могут выйти на первый план — и тогда уже футбол никого не спасёт

К вопросу об имущественном цензе на получение информации

Сейчас уже все говорят о том, что создается некий имущественный ценз для получения запрещенной информации с неблагонадежных ресурсов.

Это тренд, который на самом-то деле формируется не напрямую. Мне не нравится, когда некоторые спикеры заявляют, будто всё это делается целенаправленно.

Возникает лишь иллюзия целенаправленности в силу того, что есть рассинхрон позиций: как запретить то, что нужно запретить, и при этом не заблокировать полезную информацию, которая в том числе остается на этих ресурсах.

На самом деле это две линии, которые конкурируют между собой.

И так как у нас действительно существует определенный рассинхрон государства с точки зрения политических групп (о которых я писал ранее), мы можем предположить, что желание всё же получать информацию из неблагонадежных источников и желание всё это запретить исходят от совершенно разных акторов.

Эти разные силы показывают, что существуют параллельные векторы развития, которые случайным образом переплетаются в вопросе имущественного ценза на получение информации.

Точка соприкосновения — это и есть само оформление имущественного ценза. Но это не чья-то изначальная задумка, а лишь случайное пересечение интересов.

Образуется некий ситуативный #странный_альянс в одной конкретной точке, хотя на самом деле глобальные задачи у этих групп совершенно разные.

Поэтому не стоит искать прямой заговор там, где его нет: ситуация формируется скорее постфактум и уж точно не является результатом заранее спланированной сложной многоходовки.

#политологическое #россиеведение

Мое частое нелюбимое чувство – быть правым, но не получать от этого удовольствие