ПОБЕГ
Город плодоносил и стух, уже как недели две, и черные плоды на ветках забродили, все пахло мёдом, тяжестью, усталым солнцем. Тут, как и в прошлом, на широких улицах крошилась советская архитектура: пятиэтажки, смотровые площадки с ржавыми лестницами, стелы, герои неизвестного труда. Такие мелкие городки разрушаются и ветшают, как кажется, раньше естественного течения времени; пятилетка за три года; думаю, если законсервировать их и убрать отсюда и так редкий люд, убрать глаза и ожидания, бетон и кирпич проживут дольше. Я махнул перевозчику рукой и взял две сиськи пива по дороге в убежище. Магазин закрывается в восемь, приметил я, и запомнил; это важная информация, главная информация на следующие пару месяцев. Бомбилам нельзя давать прямой адрес убежища, говорил Боря, а потом удалил сообщение.
Тут в совке было какое-то административное помещение... Чертополох и осока пожрали заднюю стену периметра, а на дворе раскиданы выцветшие игрушки: пластиковый набор садовника, утка, и сдутый футбольный мяч. На территории Бори не было и я не смог ему позвонить. Меня встретил другой мужик, очень похожий, короткий и плечистый: Андрей, представился он. Товарищ по несчастью. Без Бори меня не выходило заселить, по протоколу, поэтому мы пошли пить к нему в комнату водку.
Тут, видимо, был не пансионат, а институт или особый объект; в коридорах густо висел запах содранного линолеума и едкой смеси для дезинфекции, и внутри, везде, не было ни мух, ни комаров, никаких насекомых, хотя думалось, конечно, по такой жаре, что они точно тут, чему поддакивали лампы из галогена, моргающие жужжащим шумом. Вообще-то, Андрей не должен был со мной говорить, да и я с ним, как бы Боря не продвигал правила; а если и говорить, то о погоде или бабах, или мужиках, да хоть о власти, но не про детали наших ситуаций. Шпиономания, выдохнул Андрей.
Помимо Андрея в убежище живут, хотя уже все спят, как он сказал: Шеля, сокращенное от Рахиль, Дима Арбузов, и Виктор, и он бы сделал встречу новичка, но они, опять же, все спят. В восемь часов... Нам нельзя работать, конечно, так что аномалии режима простительны. Говорят, люди с разных планет около разных звезд, и если бы не капитализм, все бы вращались на своих особых орбитах. Окно у Андрея было из дерева, а стекляшки внутри дрожала и брыкалась, и каждый поток ветра снаружи отчеканивал ураган, хотя снаружи, понятно, было весьма жарко и весьма тихо. Боря говорил, что нежелательно открывать окна. Я выпил водки... Выпил с Андреем... Мы молчали, у него было картавое, туповатое лицо, но не так, что он родился таким, а будто его поваляли и потянули, как тесто, что-то изменив в составе чистой грубой силой. Мимо двери прошелестела тень. Я решил рассказать ему, все таки, от чего его бегу и почему здесь. Он ответил взаимностью.
Андрей родом из Вологды. Его очень любила мама и папа, в целом, тоже любил, и рос он весьма неплохо, в тепле и покое, хотя были сложности. Уже с шести лет он заприметил за собой некоторый извод клептомании, подарочной. Он ходил в Копейку с одноклассницами и загребал своими пухлыми младенческими руками развесного желе и сыпал им в портфели. Вручал друзьям украденные велосипеды. Себе ничего никогда не брал, конечно... Когда он вырос и закончил техникум, поблажки закончились, и работу было сложно удержать; да и город, по словам, потерял что-то, за него не ручались, что не со зла, просто выгоняли. Там и родители умерли — матери было сорок с копейками, когда она его родила... Отец был сильно старше... Андрей скитался по работам, где его привычек не знают, пока не нашел той, что его и выслала из страны.
Бригадир искал мужиков на кладбищенский труд. Дело было простое: выкапывать тела, положить в пакет, кинуть в грузовик. Андрей думал, говорит, что это просто черная ритуальная схема была: освободить место на кладбище под новые. Хотя места была много и ещё хоть треть города можно было хоронить без новых территорий. Он очень удивился, когда вопреки ожиданиям, в первую смену его выкинули там днем — и охрана даже не моргнула глазом — он ждал темной работы в ночи, а тут разительно и страшно было под солнцем копать заросшие участки, топча магнолии, и словно прохожим было не до того вообще, словно он трубы латает или стоки, и лучше вообще не смотреть, а то прыснет говном. Операция не была черной, в общем. Андрей быстро сообразил, что лучше быть ближе к телу, чем на среднем расстоянии. Держать нос около трупа. Запах гнили такой сильный в пол-метра, что он исчезает, остаются странные ноты дорогих духов, пахнет китом или диким, благородным животным.
Андрей копал и таскал в грузовик. Ему сказали, что дальше в крематорий, но ему нельзя, потому что мумиё он сворует и это опасно для экологии. Вообще, странно было, говорит он, почти сразу, что тела вроде и бальзамированные, но все равно — чуть жидкие, и чем старше труп, тем полнее он был, словно плоть гнилью снова нанизывалась на скелет... Сирень и киты, пот, хренак-с по дереву ломиком снова и снова, в желтом жилете, под солнцем, днем, как переросток-пчела, с хоботком-ломиком, жалом-ломиком... Вот не выдержал, спросил. А что мы тут делаем, бригадир?
Бригадир мялся, говорит Андрей, долго не рассказывал, давал намеки. Но Андрей хорошо работал, а интерес рос. В итоге тот однажды сдался, и в кафе около кладбища признался, что это не частная инициатива, а вообще госзаказ. Говорит, Андрей, ты вот не видел, что на кладбище все вянет и тухнет, да и вообще в городе, в России? Понимаешь, что-то не так с нами... Помнишь, ты на свою матушку наткнулся? Год назад хоронил, говоришь, а она не сгнила в пыль, а разрослась, помнишь её руки, когда ты её в мешок пеленал, в пару метров длиной, и сколько гнили и мускуса? Русские люди растут в земле и источают что-то. Трава вянет, коровы дают молоко с комками, жить невозможно, отрава. Мы, должно быть, не должны в землю вообще ложиться, земля нас не любит. Поэтому мы, Андрей, тихо всех вскапываем и сжигаем. А потом развеиваем пепел над Штатами и Украиной.
За бригадиром, видимо, пришли, и команда разбежалась, зная, что и до них доберутся. Андрей быстро сообразил, что с такими секретами лучше быть подальше от родины. Водка закончилась, я упал на второй диван у Андрея, как потная свастика. Месяц тут, Боря, надеюсь, завтра ответит. Может, два месяца тут, или неделя. Может, неделя, может, три дня, может год. Может год, может завтра бежать, бежать, может, тут закончу, тут, где на кладбище другие кресты, где жара, где воздух пьяный и слабый, в этой гнили, может расползусь здесь, может пару лет, может жена, кто-то другой, другие, другое лицо, загар желтый, коричневый, рана на пол-лица, тут, тут они не достанут меня ещё год, ещё день, ещё момент, момент, сон.
Город плодоносил и стух, уже как недели две, и черные плоды на ветках забродили, все пахло мёдом, тяжестью, усталым солнцем. Тут, как и в прошлом, на широких улицах крошилась советская архитектура: пятиэтажки, смотровые площадки с ржавыми лестницами, стелы, герои неизвестного труда. Такие мелкие городки разрушаются и ветшают, как кажется, раньше естественного течения времени; пятилетка за три года; думаю, если законсервировать их и убрать отсюда и так редкий люд, убрать глаза и ожидания, бетон и кирпич проживут дольше. Я махнул перевозчику рукой и взял две сиськи пива по дороге в убежище. Магазин закрывается в восемь, приметил я, и запомнил; это важная информация, главная информация на следующие пару месяцев. Бомбилам нельзя давать прямой адрес убежища, говорил Боря, а потом удалил сообщение.
Тут в совке было какое-то административное помещение... Чертополох и осока пожрали заднюю стену периметра, а на дворе раскиданы выцветшие игрушки: пластиковый набор садовника, утка, и сдутый футбольный мяч. На территории Бори не было и я не смог ему позвонить. Меня встретил другой мужик, очень похожий, короткий и плечистый: Андрей, представился он. Товарищ по несчастью. Без Бори меня не выходило заселить, по протоколу, поэтому мы пошли пить к нему в комнату водку.
Тут, видимо, был не пансионат, а институт или особый объект; в коридорах густо висел запах содранного линолеума и едкой смеси для дезинфекции, и внутри, везде, не было ни мух, ни комаров, никаких насекомых, хотя думалось, конечно, по такой жаре, что они точно тут, чему поддакивали лампы из галогена, моргающие жужжащим шумом. Вообще-то, Андрей не должен был со мной говорить, да и я с ним, как бы Боря не продвигал правила; а если и говорить, то о погоде или бабах, или мужиках, да хоть о власти, но не про детали наших ситуаций. Шпиономания, выдохнул Андрей.
Помимо Андрея в убежище живут, хотя уже все спят, как он сказал: Шеля, сокращенное от Рахиль, Дима Арбузов, и Виктор, и он бы сделал встречу новичка, но они, опять же, все спят. В восемь часов... Нам нельзя работать, конечно, так что аномалии режима простительны. Говорят, люди с разных планет около разных звезд, и если бы не капитализм, все бы вращались на своих особых орбитах. Окно у Андрея было из дерева, а стекляшки внутри дрожала и брыкалась, и каждый поток ветра снаружи отчеканивал ураган, хотя снаружи, понятно, было весьма жарко и весьма тихо. Боря говорил, что нежелательно открывать окна. Я выпил водки... Выпил с Андреем... Мы молчали, у него было картавое, туповатое лицо, но не так, что он родился таким, а будто его поваляли и потянули, как тесто, что-то изменив в составе чистой грубой силой. Мимо двери прошелестела тень. Я решил рассказать ему, все таки, от чего его бегу и почему здесь. Он ответил взаимностью.
Андрей родом из Вологды. Его очень любила мама и папа, в целом, тоже любил, и рос он весьма неплохо, в тепле и покое, хотя были сложности. Уже с шести лет он заприметил за собой некоторый извод клептомании, подарочной. Он ходил в Копейку с одноклассницами и загребал своими пухлыми младенческими руками развесного желе и сыпал им в портфели. Вручал друзьям украденные велосипеды. Себе ничего никогда не брал, конечно... Когда он вырос и закончил техникум, поблажки закончились, и работу было сложно удержать; да и город, по словам, потерял что-то, за него не ручались, что не со зла, просто выгоняли. Там и родители умерли — матери было сорок с копейками, когда она его родила... Отец был сильно старше... Андрей скитался по работам, где его привычек не знают, пока не нашел той, что его и выслала из страны.
Бригадир искал мужиков на кладбищенский труд. Дело было простое: выкапывать тела, положить в пакет, кинуть в грузовик. Андрей думал, говорит, что это просто черная ритуальная схема была: освободить место на кладбище под новые. Хотя места была много и ещё хоть треть города можно было хоронить без новых территорий. Он очень удивился, когда вопреки ожиданиям, в первую смену его выкинули там днем — и охрана даже не моргнула глазом — он ждал темной работы в ночи, а тут разительно и страшно было под солнцем копать заросшие участки, топча магнолии, и словно прохожим было не до того вообще, словно он трубы латает или стоки, и лучше вообще не смотреть, а то прыснет говном. Операция не была черной, в общем. Андрей быстро сообразил, что лучше быть ближе к телу, чем на среднем расстоянии. Держать нос около трупа. Запах гнили такой сильный в пол-метра, что он исчезает, остаются странные ноты дорогих духов, пахнет китом или диким, благородным животным.
Андрей копал и таскал в грузовик. Ему сказали, что дальше в крематорий, но ему нельзя, потому что мумиё он сворует и это опасно для экологии. Вообще, странно было, говорит он, почти сразу, что тела вроде и бальзамированные, но все равно — чуть жидкие, и чем старше труп, тем полнее он был, словно плоть гнилью снова нанизывалась на скелет... Сирень и киты, пот, хренак-с по дереву ломиком снова и снова, в желтом жилете, под солнцем, днем, как переросток-пчела, с хоботком-ломиком, жалом-ломиком... Вот не выдержал, спросил. А что мы тут делаем, бригадир?
Бригадир мялся, говорит Андрей, долго не рассказывал, давал намеки. Но Андрей хорошо работал, а интерес рос. В итоге тот однажды сдался, и в кафе около кладбища признался, что это не частная инициатива, а вообще госзаказ. Говорит, Андрей, ты вот не видел, что на кладбище все вянет и тухнет, да и вообще в городе, в России? Понимаешь, что-то не так с нами... Помнишь, ты на свою матушку наткнулся? Год назад хоронил, говоришь, а она не сгнила в пыль, а разрослась, помнишь её руки, когда ты её в мешок пеленал, в пару метров длиной, и сколько гнили и мускуса? Русские люди растут в земле и источают что-то. Трава вянет, коровы дают молоко с комками, жить невозможно, отрава. Мы, должно быть, не должны в землю вообще ложиться, земля нас не любит. Поэтому мы, Андрей, тихо всех вскапываем и сжигаем. А потом развеиваем пепел над Штатами и Украиной.
За бригадиром, видимо, пришли, и команда разбежалась, зная, что и до них доберутся. Андрей быстро сообразил, что с такими секретами лучше быть подальше от родины. Водка закончилась, я упал на второй диван у Андрея, как потная свастика. Месяц тут, Боря, надеюсь, завтра ответит. Может, два месяца тут, или неделя. Может, неделя, может, три дня, может год. Может год, может завтра бежать, бежать, может, тут закончу, тут, где на кладбище другие кресты, где жара, где воздух пьяный и слабый, в этой гнили, может расползусь здесь, может пару лет, может жена, кто-то другой, другие, другое лицо, загар желтый, коричневый, рана на пол-лица, тут, тут они не достанут меня ещё год, ещё день, ещё момент, момент, сон.