Павел Крисевич провёл свой первый перфоманс после освобождения из колонии
Предыдущую свою акцию художник презентовал в 2021 году на Красной площади — он выстрелил в воздух и себе в голову из холощёного пистолета в обмен на пять лет лишения свободы.
В этот раз Крисевич, зимой вышедший из колонии, провёл перфоманс на смотровой площадке Канонерского парка в Санкт-Петербурге. Для этого он специально сшил белую робу — «торжественную одежду освобождения», которую в местах лишения свободы называют «белухой».
«Хотелось, пусть даже в концепте, выразить, каким будет праздник, когда тысячи невинно осужденных окажутся на свободе и выйдут за тюремные шлюзы не в грубой чёрной робе, а яркой, специально для этого сшитой "белухе"», — рассказывал о своей задумке Крисевич.
Роба была создана по мотивам парадной формы ВМФ СССР 1970-х годов. Ее приталенный крой дополняют вышивки с символикой проволоки, на груди — знак с фирменным изображением скелета и надписью «ИК Россия», перечёркнутый красной полосой, аналогичной той, которую в тюрьмах наносят на знаки заключённых, «склонных к экстремизму».
— говорит в своем манифесте художник.
Предыдущую свою акцию художник презентовал в 2021 году на Красной площади — он выстрелил в воздух и себе в голову из холощёного пистолета в обмен на пять лет лишения свободы.
В этот раз Крисевич, зимой вышедший из колонии, провёл перфоманс на смотровой площадке Канонерского парка в Санкт-Петербурге. Для этого он специально сшил белую робу — «торжественную одежду освобождения», которую в местах лишения свободы называют «белухой».
«Хотелось, пусть даже в концепте, выразить, каким будет праздник, когда тысячи невинно осужденных окажутся на свободе и выйдут за тюремные шлюзы не в грубой чёрной робе, а яркой, специально для этого сшитой "белухе"», — рассказывал о своей задумке Крисевич.
Роба была создана по мотивам парадной формы ВМФ СССР 1970-х годов. Ее приталенный крой дополняют вышивки с символикой проволоки, на груди — знак с фирменным изображением скелета и надписью «ИК Россия», перечёркнутый красной полосой, аналогичной той, которую в тюрьмах наносят на знаки заключённых, «склонных к экстремизму».
Я уже просто про себя говорю: в десятые годы так за слова во дворе не цеплялись, так на хате никто не стремился предъявить за чьи-то слова. Законы, представления, предостережения. На их основе разворачивается эзопов язык, самоцензура и что там еще на место обычных слов придумать можно. Вот и дошло, что чтобы начать говорить о свободе, приходится приниматься за мёртвые языки. И нет, это не эсперанто, не коптский и не аккадский. Семафорную азбуку слыхали? Никто на ней и словом не обмолвился, ни в жизни, ни в истории. Только безмолвные громады кораблей будто и носят эту азбуку из порта в порт, доносят до дальних земель то, о чем уже невозможно голосить на человеческом.
СВОБОДУ! СВОБОДУ! СВОБОДУ ПЗК! Ъ! А! У! СВОБОДУ!
И в настоящем затишье, задушенных голосов, и эти взмахи флажков звучат громко. Я просто хочу говорить, но будто бы только семафорить уже и можно.
Но, ладно. Говорить о политзаключенных ещё не запретили, и если у вас есть возможность, я, конечно, могу только просить вас рассказывать другим истории политзаключенных, которые вы знаете или можете узнать. Я вот могу вам напомнить про дело Егора Балазейкина, Всеволода Королёва, про фигурантов дела "Весны", про Диму Иванова, ребят из "Маяковского дела" и многих других. Семафорной азбукой, знаете, достаточно проблематично передавать длинные фамилии политзаключенных, я пробовал. С кораблей мне махали рукой матросы, ничего не понимая, там уже этой азбукой не пользуются, но я почему-то уверен, что возгласы флагов о свободе других еще дойдут до многих.
— говорит в своем манифесте художник.