«Шмон»: немного о форме и… феминитивах
В 1990-м году во втором номере «Вестника новой литературы» вышел роман Виктора Кривулина «Шмон». Когда-нибудь (но это не точно) здесь появится заметка о нем, но не сегодня.
Сегодня же пару слов о форме:
1. Как это читать и понимать?
Весь роман представляет собой одно развернутое предложение, занимающее 60 страниц журнального текста. Оно изобилует запятыми, точками с запятой, вопросительными знаками, за счет чего обрастает бесконечными дополнениями, уточнениями, метафорами и сравнениями. Из-за этой плотности с первого раза практически невозможно разглядеть сюжет. Крайне сложно удерживать нить повествования: начатая мысль нередко находит продолжение лишь через страницу (а то и позже). За этим экспериментом на формой кроется не стремление автора выстроить классический диалог или предложить четкую сюжетную линию, а желание представить мир «Шмона» как многоголосый, взламывающий литературные конвенции; мир «тупика современной российской прозы». Томас Эпстайн усмотрел в логике письма Кривулина парадоксальную основу: инертный массив текста органично сочетается с маниакальным речевым напором:
2. Заглавных букв в тексте нет! (ну почти)
Обратите внимание на свои чаты в тг – наверняка в некоторых из них люди пишут почти все сообщения, используя только строчные буквы, делая исключение разве что для имён собственных. Кривулин пришёл к такой практике ещё до появления мессенджеров, сознательно игнорируя общепринятые правила. Но не без исключений. Например, «горький» (и город, и писатель) у него всегда начинается со строчной, а «Сахаров» – с прописной. Впрочем, и тут есть своя оговорка: когда речь заходит об «известном детском писателе сахарове, наркоме и алкоголике (некоторые почему-то считают алкоголизм и наркоманию несовместимыми), буяне, клептомане и скандалисте», авторское правило вновь обретает привычные очертания. Вообще в «Шмоне» только Андрей Сахаров и Леонид Аронзон удостоились права на прописную букву. Остальные же персонажи превращаются в гиперболизированные имена-маски, создающие ироническое пространство – особенно ярко это проявляется в навязчивом возвращении к «горькому», будь то писательский псевдоним или город, носящий его имя.
3. Обещанное – о феминитивах
Повествуя о детском писателе Сахарове – «наркоме и алкоголике», – Кривулин дополняет его портрет определением «морганатический муж», а историю его любовницы, уехавшей в Нью-Йорк, превращает в неожиданный комментарий. В этой части автор предлагает один из возможных подходов к современным дискуссиям о феминитивах.
Роман точно заслуживает внимания; особенно учитывая, что он не на слуху и (за редким исключением) не включается в позднесоветский литературный / подпольный канон. Почитать его можно в «Вестнике новой литературы» (№2) на незаменимом сайте «Imwerden».
В 1990-м году во втором номере «Вестника новой литературы» вышел роман Виктора Кривулина «Шмон». Когда-нибудь (но это не точно) здесь появится заметка о нем, но не сегодня.
Сегодня же пару слов о форме:
1. Как это читать и понимать?
Весь роман представляет собой одно развернутое предложение, занимающее 60 страниц журнального текста. Оно изобилует запятыми, точками с запятой, вопросительными знаками, за счет чего обрастает бесконечными дополнениями, уточнениями, метафорами и сравнениями. Из-за этой плотности с первого раза практически невозможно разглядеть сюжет. Крайне сложно удерживать нить повествования: начатая мысль нередко находит продолжение лишь через страницу (а то и позже). За этим экспериментом на формой кроется не стремление автора выстроить классический диалог или предложить четкую сюжетную линию, а желание представить мир «Шмона» как многоголосый, взламывающий литературные конвенции; мир «тупика современной российской прозы». Томас Эпстайн усмотрел в логике письма Кривулина парадоксальную основу: инертный массив текста органично сочетается с маниакальным речевым напором:
Этот полилог, возможно, представляет собой не столько иронически переосмысленную «соборность», сколько гиперболически литературный нарратив, вымеряющий пограничную территорию между коллективно-множественным и номадическим, замкнутым на самого себя голосом. Однако все эти нарушения конвенций, резкие перебои тона, лексики, обсуждаемых тем предвещают отнюдь не «свободную игру» означающих и не просто изобретательный текстуальный коллаж, а коллизию, столкновение и, возможно, крах: СССР, неофициальной культуры, надежд подразумеваемого автора «Шмона» [Новое литературное обозрение. 2018. №4 (152)].
2. Заглавных букв в тексте нет! (ну почти)
Обратите внимание на свои чаты в тг – наверняка в некоторых из них люди пишут почти все сообщения, используя только строчные буквы, делая исключение разве что для имён собственных. Кривулин пришёл к такой практике ещё до появления мессенджеров, сознательно игнорируя общепринятые правила. Но не без исключений. Например, «горький» (и город, и писатель) у него всегда начинается со строчной, а «Сахаров» – с прописной. Впрочем, и тут есть своя оговорка: когда речь заходит об «известном детском писателе сахарове, наркоме и алкоголике (некоторые почему-то считают алкоголизм и наркоманию несовместимыми), буяне, клептомане и скандалисте», авторское правило вновь обретает привычные очертания. Вообще в «Шмоне» только Андрей Сахаров и Леонид Аронзон удостоились права на прописную букву. Остальные же персонажи превращаются в гиперболизированные имена-маски, создающие ироническое пространство – особенно ярко это проявляется в навязчивом возвращении к «горькому», будь то писательский псевдоним или город, носящий его имя.
3. Обещанное – о феминитивах
Повествуя о детском писателе Сахарове – «наркоме и алкоголике», – Кривулин дополняет его портрет определением «морганатический муж», а историю его любовницы, уехавшей в Нью-Йорк, превращает в неожиданный комментарий. В этой части автор предлагает один из возможных подходов к современным дискуссиям о феминитивах.
той самой, что сейчас в нью-йорке что-то пишет о русском феминизме, что-то вроде книги в жанре новой журналистики – с документами и яркой личностью автора, а точнее, авторши, хотя присутствие женского рода в русском языке, в отличие от безродного английского, должно бы служить серьезным аргументом в пользу противников женского движения в России
Роман точно заслуживает внимания; особенно учитывая, что он не на слуху и (за редким исключением) не включается в позднесоветский литературный / подпольный канон. Почитать его можно в «Вестнике новой литературы» (№2) на незаменимом сайте «Imwerden».