Я иногда вспоминаю себя былую. И удивляюсь тому, какой я тогда была храброй.
Какой самоотвеженной.
Когда я была беременна и после рожала – я вообще не верила, что выживу; Эта двадцатилетняя девочка за чистую монету принимала и врачебные-родственные пугалки про "это нельзя, то нельзя, от этого ты умрёшь, так тебе и надо" .
И завывания своих и чужих про то, что "ничего не надо, никаких лекарств, химия одна, а как же наши бабки". Эта девочка стойко переносила боль И боль была сильной.
Эта девочка поверила в "вот ты в роддоме прохлаждаешься, а там мужик голодает, как тебе не стыдно больную из себя строить". И выписалась совершенно больная, с температурой, растерзанная, со швами, еле живая.
Эта девочка через всё волокла на себе это "мне не больно, мне не трудно". Она в ночи, беззвучно воя, расцеживала лактостаз, сидя на унитазе в холодной ванной комнате (отопления и горячей воды нету), боясь разбудить спящего мужа и младенца.
Она бы вообще не выжила, если бы тётка мужа, профессиональная акушерка, не панинула на "у этой чот температура за сорок".
Эта домашняя мамина девочка не жаловалась, не причитала и не требовала, когда её в родильном отделении раздели догола. Упаковали в роддомовскую рубшку и повели рожать. Когда уже были сильные схватки.
Не жаловалась, когда перед этим она проснулась в ночи и поняла, что из неё что-то льётся. Попыталась разбудить мужа. Была послана. И до утра одна молча переживала схватки и капли, а то и лужицы на полу.
Эту девочку в семь утра повели на остановку общественного транспорта – "чего такого, а вот как наши бабки", когда был выпит (и ею сварен) мужской кофий. Когда он сбегал за соком (для себя) и решил, что пора.
И ответил притормозившему водителю обычной "жиги", что я ему испорчу салон, потерплю, чего тут.
Но водитель был взрослее, он довёз до входа в приёмное отделение. Где меня игнорировали не меньше часа со словами "у врачей летучка".
А потом было и унизительно, и оскорбительно, и больно. И разрезали на живую, без всякого обезбола. А потом так же зашивали. И не было победного жизненного детского крика. Только натужный кашель, потому что двойное обвитие пуповиной. По шее.
И сутки ничего не говорили. Соседкам по палате принесли детей, а мне даже не говорили. Я не знаю, как эта девочка не сошла с ума.
Потом принесли крошечный мурчащий комочек. И я ни капли любви к нему не ощутила. Только дикую, невозможную ответственность.
Когда эта девочка в лице меня опять оказалась в больнице, уже с сепсисом и угрозой помереть прям щас, девочку не жалели, не-а.
Муж выступал в духе "если бы ты это, а не то, тогда не". Свёкры вообще укатили на месяц на юг, какая разница, что помирает невестка, а сын может остаться с дитём новорожденным на руках, билеты куплены.
Мать звонила в роддом по межгороду:
– Ты! Твой ёбырь и его сраные родители сказали Мне! Чтобы я Нянчилась Сама! Разберись с ними!
По стационарному и по межгороду, ага.
Как эта больная, насквозь прям больная, почти умирающая, истерзанная и совсем ещё девочка это выдержала – взрослая я совершенно не понимаю
Потом ведь и мать моя понаехала. Не чтобы вступиться, где там. Она приехала, чтобы глубже и вернее утрамбовать меня в этот брак. Сказать, что заступаться не будет. Что мой ребёнок, мои хвори и поведение моего мужа – мои проблемы.
В которые стыдно вовлекать её, ведь она как раз сделала очередной аборт и желает "просто жить со своей семьёй без какой-то там идиотины, которая вообразила".
Великая, всё же, сила эта ваша молодость.
Ныне я бы не вывезла даже близко.
И да, я вывезла ещё пять лет издевательств этого мужа. И поч и сорок – мамаши.
Добавки не требуется.
До меня, наверное, доходит медленно.
Но доходит.
Дошло.
Спасибо, милые, но идите, пожалуйста, на хуй.
Попутный ветер вам в спину. Барабан на шею. Флаг в руки.
И всё это строго без меня.
Какой самоотвеженной.
Когда я была беременна и после рожала – я вообще не верила, что выживу; Эта двадцатилетняя девочка за чистую монету принимала и врачебные-родственные пугалки про "это нельзя, то нельзя, от этого ты умрёшь, так тебе и надо" .
И завывания своих и чужих про то, что "ничего не надо, никаких лекарств, химия одна, а как же наши бабки". Эта девочка стойко переносила боль И боль была сильной.
Эта девочка поверила в "вот ты в роддоме прохлаждаешься, а там мужик голодает, как тебе не стыдно больную из себя строить". И выписалась совершенно больная, с температурой, растерзанная, со швами, еле живая.
Эта девочка через всё волокла на себе это "мне не больно, мне не трудно". Она в ночи, беззвучно воя, расцеживала лактостаз, сидя на унитазе в холодной ванной комнате (отопления и горячей воды нету), боясь разбудить спящего мужа и младенца.
Она бы вообще не выжила, если бы тётка мужа, профессиональная акушерка, не панинула на "у этой чот температура за сорок".
Эта домашняя мамина девочка не жаловалась, не причитала и не требовала, когда её в родильном отделении раздели догола. Упаковали в роддомовскую рубшку и повели рожать. Когда уже были сильные схватки.
Не жаловалась, когда перед этим она проснулась в ночи и поняла, что из неё что-то льётся. Попыталась разбудить мужа. Была послана. И до утра одна молча переживала схватки и капли, а то и лужицы на полу.
Эту девочку в семь утра повели на остановку общественного транспорта – "чего такого, а вот как наши бабки", когда был выпит (и ею сварен) мужской кофий. Когда он сбегал за соком (для себя) и решил, что пора.
И ответил притормозившему водителю обычной "жиги", что я ему испорчу салон, потерплю, чего тут.
Но водитель был взрослее, он довёз до входа в приёмное отделение. Где меня игнорировали не меньше часа со словами "у врачей летучка".
А потом было и унизительно, и оскорбительно, и больно. И разрезали на живую, без всякого обезбола. А потом так же зашивали. И не было победного жизненного детского крика. Только натужный кашель, потому что двойное обвитие пуповиной. По шее.
И сутки ничего не говорили. Соседкам по палате принесли детей, а мне даже не говорили. Я не знаю, как эта девочка не сошла с ума.
Потом принесли крошечный мурчащий комочек. И я ни капли любви к нему не ощутила. Только дикую, невозможную ответственность.
Когда эта девочка в лице меня опять оказалась в больнице, уже с сепсисом и угрозой помереть прям щас, девочку не жалели, не-а.
Муж выступал в духе "если бы ты это, а не то, тогда не". Свёкры вообще укатили на месяц на юг, какая разница, что помирает невестка, а сын может остаться с дитём новорожденным на руках, билеты куплены.
Мать звонила в роддом по межгороду:
– Ты! Твой ёбырь и его сраные родители сказали Мне! Чтобы я Нянчилась Сама! Разберись с ними!
По стационарному и по межгороду, ага.
Как эта больная, насквозь прям больная, почти умирающая, истерзанная и совсем ещё девочка это выдержала – взрослая я совершенно не понимаю
Потом ведь и мать моя понаехала. Не чтобы вступиться, где там. Она приехала, чтобы глубже и вернее утрамбовать меня в этот брак. Сказать, что заступаться не будет. Что мой ребёнок, мои хвори и поведение моего мужа – мои проблемы.
В которые стыдно вовлекать её, ведь она как раз сделала очередной аборт и желает "просто жить со своей семьёй без какой-то там идиотины, которая вообразила".
Великая, всё же, сила эта ваша молодость.
Ныне я бы не вывезла даже близко.
И да, я вывезла ещё пять лет издевательств этого мужа. И поч и сорок – мамаши.
Добавки не требуется.
До меня, наверное, доходит медленно.
Но доходит.
Дошло.
Спасибо, милые, но идите, пожалуйста, на хуй.
Попутный ветер вам в спину. Барабан на шею. Флаг в руки.
И всё это строго без меня.