Я совершенно точно не придерживаюсь мнения, что культурные различия — повод делить феминизм на «европейский» и «восточный», и что на какие-то темы у кого-то больше прав говорить. Наоборот, женщины, сумевшие хотя бы у себя в голове выбраться из патриархата на Кавказе, могут многое рассказать женщинам, которым не пришлось с этим столкнуться, и для тех это будет повод не ужасаться, но вместе переработать этот опыт и искать какие-то пути для взаимной поддержки. То есть ситуация, когда один дискурс по какой-либо причине становится важнее другого, мне кажется неправильной — я вижу решение только в постоянном поиске дискурса, который объединит оба взгляда и станет чем-то новым.
В моей культуре и в моей республике пока нет ни женских обрезаний, ни убийств чести. Пока — потому что там есть серьезная тенденция к радикализации молодежи, которая пытается найти железобетонную и понятную идентичность в условиях полной экономической разрухи и отсутствия перспектив, и находит ее — в исламе, порой агрессивном. Да и без ислама искусственный патриотизм, который строится на мнимом превосходстве «нашей» культуры, не способствует просвещению и улучшению положения женщин даже в либеральной по меркам Северного Кавказа республике. Так что пули свистят очень близко, но я все равно уверена, что говорить и о клиторэктомии, и об убийствах чести нужно не какой-то определенной группе, а всем, кто видит в этом чудовищное преступление.
Другой вопрос, что иногда действительно получается, что женское обрезание из реальной калечащей практики превращается в некий символ «настоящих ужасов патриархата», который используется лишь для того, чтобы ткнуть условную феминистку носом в то, что она не активистка, а говно. И мне меньше всего хотелось бы, чтобы сначала феминисток гнобили за то, что они никак не борются с этой проблемой и отворачиваются от нее, а потом гнобили за то, что они как-то не так о ней говорят.
К сожалению, надо признать, что у многих из тех, кто находится в эпицентре и хотел бы бороться, действительно нет сейчас голоса и неизвестно, появится ли он в обозримом будущем. И в этой ситуации даже просто рассказывать о том, что происходит и открыто выступать против этого — это скорее одалживать им свой голос, чем отбирать его у них.
В моей культуре и в моей республике пока нет ни женских обрезаний, ни убийств чести. Пока — потому что там есть серьезная тенденция к радикализации молодежи, которая пытается найти железобетонную и понятную идентичность в условиях полной экономической разрухи и отсутствия перспектив, и находит ее — в исламе, порой агрессивном. Да и без ислама искусственный патриотизм, который строится на мнимом превосходстве «нашей» культуры, не способствует просвещению и улучшению положения женщин даже в либеральной по меркам Северного Кавказа республике. Так что пули свистят очень близко, но я все равно уверена, что говорить и о клиторэктомии, и об убийствах чести нужно не какой-то определенной группе, а всем, кто видит в этом чудовищное преступление.
Другой вопрос, что иногда действительно получается, что женское обрезание из реальной калечащей практики превращается в некий символ «настоящих ужасов патриархата», который используется лишь для того, чтобы ткнуть условную феминистку носом в то, что она не активистка, а говно. И мне меньше всего хотелось бы, чтобы сначала феминисток гнобили за то, что они никак не борются с этой проблемой и отворачиваются от нее, а потом гнобили за то, что они как-то не так о ней говорят.
К сожалению, надо признать, что у многих из тех, кто находится в эпицентре и хотел бы бороться, действительно нет сейчас голоса и неизвестно, появится ли он в обозримом будущем. И в этой ситуации даже просто рассказывать о том, что происходит и открыто выступать против этого — это скорее одалживать им свой голос, чем отбирать его у них.