Репост из: Проклятая амбивалентность
Вся русская классическая литература рассказывает нам о женщинах, оказавшимися жертвами многолетнего сексуализированного насилия — а дети потом должны сочинения писать «женские образы в творчестве очередного еблана», превознося кроткость, верность, материнское самопожертвование и тренируясь не замечать мужское насилие.
Татьяна Ларина против желания «отдана другому» и согласившаяся на это под влиянием долга перед семьей — и учебники восхищаются ее самопожертвованием.
Анна Каренина, испытывавшая омерзение к мужу, но вынужденная на протяжении многих лет ложиться с ним в постель и родить ему ребенка — но ее уход к Вронскому описывается как измена, а не как попытка вырваться из ситуации сексуализированного насилия.
Долли Каренина, изможденная родами, выкидышами и смертями детей, измотанная бытовухой и изменами мужа, не освобождена от необходимости заниматься с ним сексом — и это полностью ускользает от внимания как детей, так и преподавателей. Как вы думаете, приятны ли ей ласки ее толстого лживого мужа, если прямо в тексте мы видим, что Долли чувствует себя униженной и мечтает больше никогда не беременеть.
Настасья Филипповна, которую в 16 лет изнасиловал человек, обязанный о ней заботиться, чья репутация была навсегда погублена — но психологи напишут, что она «типичный случай гистрионной (или истерической) личности».
Соня Мармеладова вынуждена пойти на панель — и нам расскажут, что она точно такая же грешница, как убивший двух беспомощных женщин мужчина, и объяснят, что она образец «доброты, сострадания и самопожертвования» — таким образом, школьная программа нормализует проституцию и показывает мальчикам, что когда они насилуют женщину за деньги. то оказывают ей великую помощь.
Дуня Раскольникова, как и Татьяна Ларина, готова ради семьи выйти замуж за нелюбимого, и все мужские персонажи романа восхищены тем, что она «готова пожертвовать своим счастьем ради близких». Уважаемые литературоведы готовы писать тома о том, как несчастен убийца и как надо разглядеть в нем травмированную душу, но как насчет женщины, которая понимает, что ей придется терпеть физическую близость с чужим и неприятным человеком?
Аксинья и Наталья из «Тихого Дона» пережили все виды мужского насилия, но школьная программа учит детей называть избиения, изнасилования и репродуктивное принуждение любовью, а реализацию своей сексуальности и самостоятельный выбор — «неповиновением мужу».
И потом все удивляются, почему так трудно распознать насилие.
А как его распознать, когда 11 лет детей старательно и тщательно обучали его НЕ распознавать? Не видеть его в упор, считать принуждение — заботой, изнасилование — страстью, а отказ женщины от своих желаний и планов — высшей добродетелью.
Печорин, Раскольников, Каренин, Григорий, Тоцкий — все они насильники. Но школьникам объясняют, что мы должны воспринимать их как сложные натуры с богатым внутренним миром, и называть их преступления в адрес девочек и женщин «игрой страстей» и «неумением совладать с собой».
Нас учат искать объяснения и оправдания асоциальному поведению мужчин, но никогда не предлагают проанализировать, что чувствует женщина, которую предали и над которой надругались. Насилие над ней становится обыденностью, и чем лучше она научилась молчать и скрывать свои переживания, тем больше похвал ей достанется от литературных критиков и педагогов.
Тут, конечно, мужчины скажут — но они же не воспринимали это как насилие!
Конечно, Яйцеслав. Жопа есть, а слова нету.
То, что в 19 веке не существовало названий для домогательств, сталкинга, принудительного контроля, газлайтинга и многих других форм насилия со стороны мужчин, не означает, что женщины, которые этому подвергались, не испытывали страха, боли, унижения и беспомощности и не страдали от последствий многолетнего абьюза.
Отсутствие слов для описания травматического опыта говорит нам о том, что мы веками жили в системе, которой было невыгодно, чтобы женщины могли распознать и назвать то, что с ними делали мужчины. Только благодаря феминистским активисткам в наш словарь вошли термины, описывающие то, с чем мы сталкиваемся повседневно — и это позволило нам сопротивляться мужской жестокости.
Но школьный учебник литературы продолжает продвигать повестку патриархата — для того, чтобы лишить девочек возможности опознать ситуацию насилия и обратиться за помощью в выходе из нее. Желание мужчины распоряжаться женским телом, ее ресурсами, ее мечтами и желаниями подается школьницам как незыблемый порядок вещей — а бунт женщины рассматривается как симптом ее ненормальности и признак «неженственности».
Как писала Гейл Дэйнс — нас насилует культура, которая нас окружает:
#культуранасилия
Татьяна Ларина против желания «отдана другому» и согласившаяся на это под влиянием долга перед семьей — и учебники восхищаются ее самопожертвованием.
Анна Каренина, испытывавшая омерзение к мужу, но вынужденная на протяжении многих лет ложиться с ним в постель и родить ему ребенка — но ее уход к Вронскому описывается как измена, а не как попытка вырваться из ситуации сексуализированного насилия.
Долли Каренина, изможденная родами, выкидышами и смертями детей, измотанная бытовухой и изменами мужа, не освобождена от необходимости заниматься с ним сексом — и это полностью ускользает от внимания как детей, так и преподавателей. Как вы думаете, приятны ли ей ласки ее толстого лживого мужа, если прямо в тексте мы видим, что Долли чувствует себя униженной и мечтает больше никогда не беременеть.
Настасья Филипповна, которую в 16 лет изнасиловал человек, обязанный о ней заботиться, чья репутация была навсегда погублена — но психологи напишут, что она «типичный случай гистрионной (или истерической) личности».
Соня Мармеладова вынуждена пойти на панель — и нам расскажут, что она точно такая же грешница, как убивший двух беспомощных женщин мужчина, и объяснят, что она образец «доброты, сострадания и самопожертвования» — таким образом, школьная программа нормализует проституцию и показывает мальчикам, что когда они насилуют женщину за деньги. то оказывают ей великую помощь.
Дуня Раскольникова, как и Татьяна Ларина, готова ради семьи выйти замуж за нелюбимого, и все мужские персонажи романа восхищены тем, что она «готова пожертвовать своим счастьем ради близких». Уважаемые литературоведы готовы писать тома о том, как несчастен убийца и как надо разглядеть в нем травмированную душу, но как насчет женщины, которая понимает, что ей придется терпеть физическую близость с чужим и неприятным человеком?
Аксинья и Наталья из «Тихого Дона» пережили все виды мужского насилия, но школьная программа учит детей называть избиения, изнасилования и репродуктивное принуждение любовью, а реализацию своей сексуальности и самостоятельный выбор — «неповиновением мужу».
И потом все удивляются, почему так трудно распознать насилие.
А как его распознать, когда 11 лет детей старательно и тщательно обучали его НЕ распознавать? Не видеть его в упор, считать принуждение — заботой, изнасилование — страстью, а отказ женщины от своих желаний и планов — высшей добродетелью.
Печорин, Раскольников, Каренин, Григорий, Тоцкий — все они насильники. Но школьникам объясняют, что мы должны воспринимать их как сложные натуры с богатым внутренним миром, и называть их преступления в адрес девочек и женщин «игрой страстей» и «неумением совладать с собой».
Нас учат искать объяснения и оправдания асоциальному поведению мужчин, но никогда не предлагают проанализировать, что чувствует женщина, которую предали и над которой надругались. Насилие над ней становится обыденностью, и чем лучше она научилась молчать и скрывать свои переживания, тем больше похвал ей достанется от литературных критиков и педагогов.
Тут, конечно, мужчины скажут — но они же не воспринимали это как насилие!
Конечно, Яйцеслав. Жопа есть, а слова нету.
То, что в 19 веке не существовало названий для домогательств, сталкинга, принудительного контроля, газлайтинга и многих других форм насилия со стороны мужчин, не означает, что женщины, которые этому подвергались, не испытывали страха, боли, унижения и беспомощности и не страдали от последствий многолетнего абьюза.
Отсутствие слов для описания травматического опыта говорит нам о том, что мы веками жили в системе, которой было невыгодно, чтобы женщины могли распознать и назвать то, что с ними делали мужчины. Только благодаря феминистским активисткам в наш словарь вошли термины, описывающие то, с чем мы сталкиваемся повседневно — и это позволило нам сопротивляться мужской жестокости.
Но школьный учебник литературы продолжает продвигать повестку патриархата — для того, чтобы лишить девочек возможности опознать ситуацию насилия и обратиться за помощью в выходе из нее. Желание мужчины распоряжаться женским телом, ее ресурсами, ее мечтами и желаниями подается школьницам как незыблемый порядок вещей — а бунт женщины рассматривается как симптом ее ненормальности и признак «неженственности».
Как писала Гейл Дэйнс — нас насилует культура, которая нас окружает:
«Если вся культура является „одним большим насильником“, то можно предположить, что количество травмированных девушек и женщин неуклонно возрастает. То есть, будучи социализированными этой культурой, они видят себя всего лишь объектами для секса и переживают разнообразные когнитивные, эмоциональные и сексуальные расстройства»
#культуранасилия