Две впечатляющих истории о приёмных детях #подросткам и #взрослым: «
Проросшая в сердце» — об удочерении девочки с РРП; и заметки журналистки Яны Соколовой
о нескольких приёмных детях.
Цитаты из второй истории:
«Она будто с луны свалилась, и её поражало совершенно всё: от лифта (он что, сам едет?!) до моей способности сварить яйцо (ты же не повар!)»
«Почему с тобой живут именно эти дети, мамочка? А вот те во дворе — они тоже мои братья? А почему нет?»
«А кто эти люди вокруг — соседи, прохожие? Кто они нам? А они знают, что я приехала? А почему они со мной не здороваются? А как тебя зовут, они знают? Что ж они ничего не знают — они, что ли, не здесь живут? А куда они все идут? А что такое работа? Давай позовем их в гости? Вот того дядю давай позовем? Он может, знаешь, где спать… вот на той кровати или на той. Почему ты не хочешь? А почему ты с ним не дружишь? А ты подружись! А как ты выбрала нам бабушку? А почему мы живем в этом доме, а не в том?»
«Почему нельзя бить мелких? Они же сами пристают! Что, никого нельзя бить?! Даже если пристают?! Но они же тогда не отстанут! А зачем они нам вообще? Мне они не нравятся! Давай их выкинем? Пусть их кто-нибудь подберёт потом на улице. Меня же подобрали, пусть и их подберут, отправят в детдом, поживут там, нормально».
«Однажды мне надо было встретиться с очень важной дамой и поговорить как раз про девочку, оставить ее дома было нельзя — пока мы разговаривали, девочка опустилась на пол и стала с хохотом ползать вокруг нас. Ее привлекло красивое кольцо на опущенной руке дамы, и она стала за него дёргать, но кольцо не снималось, и тогда она решила помочь себе зубами».
«Зайдёшь с ней, например, в автобус — а там все места заняты. Сначала девочка односложно повторяет «хочу сесть», «хочу сесть», «я сесть хочу», а потом вдруг начинает вопить, что в этом проклятом автобусе душно, здесь воняет блевотиной, ее сейчас вырвет и почему это она должна стоять, когда эти жирные тётки расселись и заливают все своим мерзким потом».
«Чуть менее понятным было влечение нашей девочки к взрослым мужчинам: стоило мне зазеваться на детской площадке, как она уже оказывалась на коленях чьего-то папы, обвивала его шею руками и, раскрасневшись от удовольствия и зажмурившись, тыкала сложенными бантиком губками куда-то в его щетину».
«Щенок жил на полу — и девочка перебралась туда же. Он бегал на четырёх лапах — и она стала ходить так же. Он тявкал — и она затявкала. Он всё грыз — и она начала всё грызть. Младшие дети решили, что это отличная игра, и последовали ее примеру. Через пару дней уровень безумия в нашем доме стал зашкаливать».
«Щенок писал на пол, точнее, на пелёнку. Девочка тоже попробовала писать на пол. Именно это пресечь удалось. Но она начала писать в постель. И не просто писать в постель — тут нас спасли бы памперсы, которыми мы сразу же запаслись, — а писать как-то специально, так, чтобы промокла куча вещей, которые девочка потом на себя надевала, будто не замечая запаха. В детской комнате стояла невообразимая вонь. Щенок при этом тоже дурел: он совсем запутался, где же надо делать свои дела, и стал считать отхожим местом именно детскую. Девочку всё это ужасно веселило».
«В какой-то момент, после особо крупной кражи, я поставила ей фильм о жизни в женской колонии. Девочка посмотрела его с неподдельным интересом.
— А где они берут еду? — спросила она. — Их там вообще кормят?
— Да, конечно. В столовой.
— А чем? Одной кашей?
— Нет, — сказала я. — Думаю, более разнообразно, суп и чай тоже дают. Картошку, макароны.
— А бьют? — спросила девочка.
— Ну нет, — ответила я. — Там надо работать, шить, например. Но зачем же бить.
— Ну ладно, — сказала девочка. — Я люблю шить.
И это прозвучало как «да что ты паришься, нормальное место!»