Дедом лесной Колдуньи был Лес.
Она с раннего детства хорошо помнила его большие руки с шероховатой сосновой кожей, хвойные брови и нефритовый цвет его глаз. В его глазах горели звёзды Вселенной и в них она ощущала сакральное излучение всей Природы.
Колдунья помнила, с каким трепетом каждый раз она приближалась к нему в детстве, а дед, пряча улыбку в густой бороде мха, сажал её на свои колени, и как часами она не шевелилась, впитывая в себя стылые запахи и шорохи... И не произносила ни слова, вслушиваясь, врастая в древнюю тугую речь, исходящую от каждого растения вокруг...
Но отчетливее всего она помнила деда таким, каким он бывал осенью - перед тем, как изморозь покрывала увядшее золото листвы. Тогда сердце его стонало, откликаясь на древний зов Матери-Земли, и он становился нелюдимым, с трудом узнавая свою любимую внучку.
В бурой одежде из шкур и коры он уходил к горизонту... А там уже метались настоящие снежные бури. И малышка всем своим существом чувствовала это надрывное движение.
- Деда! - звала она его... Но дед уходил, не оборачиваясь... А она плакала, думая, что он умрёт и больше не вернётся.
А потом, успокоившись, она ждала его, сквозь долгие белые месяцы с метелями и вьюгами...
И каждый год, найдя первые распустившиеся подснежники, и наклонившись, чтобы коснуться их ладонью, за спиной она слышала шёпот с доброй улыбкой в голосе:
- Здравствуй, внучка!
Она с раннего детства хорошо помнила его большие руки с шероховатой сосновой кожей, хвойные брови и нефритовый цвет его глаз. В его глазах горели звёзды Вселенной и в них она ощущала сакральное излучение всей Природы.
Колдунья помнила, с каким трепетом каждый раз она приближалась к нему в детстве, а дед, пряча улыбку в густой бороде мха, сажал её на свои колени, и как часами она не шевелилась, впитывая в себя стылые запахи и шорохи... И не произносила ни слова, вслушиваясь, врастая в древнюю тугую речь, исходящую от каждого растения вокруг...
Но отчетливее всего она помнила деда таким, каким он бывал осенью - перед тем, как изморозь покрывала увядшее золото листвы. Тогда сердце его стонало, откликаясь на древний зов Матери-Земли, и он становился нелюдимым, с трудом узнавая свою любимую внучку.
В бурой одежде из шкур и коры он уходил к горизонту... А там уже метались настоящие снежные бури. И малышка всем своим существом чувствовала это надрывное движение.
- Деда! - звала она его... Но дед уходил, не оборачиваясь... А она плакала, думая, что он умрёт и больше не вернётся.
А потом, успокоившись, она ждала его, сквозь долгие белые месяцы с метелями и вьюгами...
И каждый год, найдя первые распустившиеся подснежники, и наклонившись, чтобы коснуться их ладонью, за спиной она слышала шёпот с доброй улыбкой в голосе:
- Здравствуй, внучка!