𝘧𝘰𝘳 𝘮𝘺 𝘴𝘦𝘹𝘺 𝘢𝘯𝘨𝘦𝘭 / 𝘗𝘦𝘭𝘢𝘨𝘦𝘺𝘢 𝘙𝘪𝘤𝘩𝘵𝘦𝘳 / 18+

Бонус перед главой 💘
#поклонникдляангела

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

— Где она? — мой голос сорвался на хриплый, злой рык. Я подошел к столу и уперся в него ладонями, нависая над ним. — Ты прекрасно знаешь, где Реджина! Выкладывай сейчас же!

— Я тебе уже говорил, Аарон, я не знаю! — возмущенно отрезал он, скрестив руки на груди. — Она взяла отгул, не выходит на связь ни с кем из команды…

— Не ври мне! — я со злости врезал кулаком по деревянной столешнице так, что чашка с кофе подскочила. — Хватит с меня этого дерьма! Если ты сейчас же не скажешь мне адрес, клянусь всем, что у меня есть… я сломаю себе обе руки прямо здесь, на ваших глазах! Своими собственными пальцами переломаю кости, и больше никогда не выйду на ринг по вашей вине!

Тренер опешил.

Он замер, шокированно глядя на мое перекошенное от отчаяния лицо, прекрасно понимая, что я не блефую. Я был способен на это. Ради нее — легко.

— Аарон… — выдохнул он.

— Говори!

Меня накрыло новой волной слепой паники. Я больше не соображал, что делаю. Мои руки затряслись от бешенства, я схватил тяжелую железную гантель, лежавшую на скамье у входа, и с диким криком запустил ее в шкафчик для одежды. Металл со страшным грохотом вмялся в дверцу, разлетевшись искрами.

Я начал громить раздевалку. Я срывал с петель скамьи, швырял стулья, колотил кулаками по железным шкафчикам, пытаясь причинить себе хоть какую-то физическую боль, лишь бы заглушить тот ужас, что пожирал меня изнутри. Так продолжалось, кажется около часа, казалось от раздевалки уже не осталось ничего живого.

— Аарон!

Резкий, испуганный женский голос прорезал грохот летящего железа.

Я замер. Рука, занесенная для очередного удара, повисла в воздухе.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле с бешеной, оглушающей скоростью.

Я медленно повернул голову к проходу.

Там, в дверях разгромленной раздевалки, застыла она. Ее глаза были широко раскрыты, а на бледном лице читался испуг.

— Прекрати! — выдохнула она снова, уже тише, но с такой пронзительной, сдавленной болью в голосе, от которой у меня внутри рухнули все стены.

Она пришла.

#жаркаяссоранасладкоепримирение

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

Но мы продолжали ссориться. По любому поводу. Из-за моего упрямства, из-за того, что я отказывался беречь себя, из-за ее стремления контролировать каждый мой шаг. Мы пикировались острыми фразами, искрили яростью, спорили до хрипоты прямо в ее кабинете.

Но в этих новых ссорах рождалось что-то совершенно новое. Что-то пугающее и непреодолимое.

С каждым днем, с каждой новой перепалкой я начал замечать, как во мне просыпается то, чего я никогда раньше не испытывал. Новое, дикое, собственническое чувство. Я ловил себя на том, что ревную ее к каждому проходящему мимо бойцу, к каждому лишнему взгляду тренера, к любому звуку ее голоса, адресованному кому-то другому. Во мне поднимался пещерный инстинкт: защищать ее от всего мира, закрыть собой, запереть в коконе и никому не отдавать. Но от себя защитить я ее так и не смог…

И самое главное — я видел, я чувствовал каждой клеткой своей кожи, как с каждым днем она начинает ощущать то же самое.

Эта скрытая страсть, эта невыносимая потребность друг в друге висела в воздухе густым, наэлектризованным маревом. Мы оба отчаянно сопротивлялись, оба боялись признаться в этой зависимости, но притяжение между нами было уже настолько мощным, что остановить его оказалось просто невозможно. Мы были двумя стихиями, которые неизбежно должны были столкнуться, чтобы сгореть дотла вместе. И та ночь окончательно расставила точки над и.

И по итогу… я стою посреди пустой комнаты один.

Я сорвался. Поддался этому дикому, всепоглощающему пожару слишком рано, перешагнув черту там, где нужно было проявить терпение. Я же чувствовал тогда, в полумраке спальни, как сильно она меня хотела, как отчаянно ее тело отзывалось на каждое мое прикосновение. Но я также чувствовал ее страх. Тот самый липкий, иррациональный страх, который сковывал ее по рукам и ногам, уходя своими корнями глубоко в ее прошлое — в то личное, сокровенное, чем она не могла поделиться ни с кем на свете.

И вместо того, чтобы стать для нее надежной стеной, я разрушил все. Передавил, испугал, сорвался с цепи.

После той ночи… она забаррикадировалась. Закрылась на все замки, заблокировала телефон и окончательно спряталась в своем убежище, не желая ни видеть меня, ни слышать. И виной всему был только я. Как всегда — я. Моя нетерпеливость, моя разрушительная природа, мой неукротимый отцовский нрав. А что, если я дам волю себе и стану как он. Что, если я перейду черту на столько, что ударю её или… убью. Убью из-за своей жадности из-за того, что я монстр.

Я тяжело вздохнул и снова рухнул на смятые простыни. Сон, казалось, покинул меня навсегда. Я так и провалялся в темноте, глядя в белый потолок и гоняя по кругу одни и те же отчаянные мысли, пока стрелки электронных часов на тумбочке не дотянули до восьми утра.

И в этот момент, глядя на пустую штукатурку над головой, меня прошибло озарение.

Вся моя жизнь была сплошной борьбой. Я родился на ринге, вырос среди грязи, кулаками пробивая себе право на существование в этом прогнившем мире. Я привык побеждать болью и потом. Но то, что происходило сейчас… это был самый страшный бой из всех. Бой за нее.

И я не имел права его проиграть. Я не мог потерять Реджину.

Dios mío, no quiero perderla… — сорвался с моих губ отчаянный, сорванный шёпот на родном языке, пока грудь разрывало от нехватки воздуха.

Я должен с ней поговорить. Должен вымолить прощение, выбить правду, заставить ее выслушать меня — чего бы мне это ни стоило. Я должен сделать всё правильно, должен измениться ради нее. Ведь усмирить меня могла только она. Только эта: гордая, несносная, горячая женщина может вытравить этого монстра. Я не мог потерять её. Только не сейчас.

Я резко сорвался с кровати, натянул джинсы, куртку и вылетел из квартиры.

Ворвавшись в здание базы, я сразу прошел в тренерскую и с размаху распахнул дверь.

Тренер сидел за столом с чашкой кофе, но при виде меня тут же поднялся, заметив дикий, невменяемый огонь в моих глазах.

— Гонсалес, какого чёрта?.. — начал он недовольно, но я не дал ему договорить.

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

Переломив свою чёртову гордость и притащив две уставшие ноги в его частный тренировочный зал.

Первые недели были чистым адом. Никаких тебе восторгов, никаких поблажек за прошлое. Тренер устроил мне жесткую, беспощадную проверку на прочность. Это были изнуряющие индивидуальные тренировки, где он проверял каждый мой навык, каждую мышцу, каждый гребаный рефлекс. Я падал на холст ринга, задыхаясь от нехватки воздуха, захлебываясь собственным потом, но поднимался и шел дальше. А он стоял у канатов, с сигарой в зубах, хмуро наблюдая и методично чиркая что-то в своем потертом кожаном блокноте.

На исходе десятого дня такой мясорубки он наконец подошел ко мне, бросил на лавку чистое полотенце и скупо обронил:

— Ладно, на сегодня хватит.

Я тяжело осел на канаты, втягивая воздух рваными, свистящими вдохами.

— Работы здесь непочатый край, — продолжил он, скептически оглядывая меня с ног до головы. — Ты сам это прекрасно знаешь, тело заржавело, дыхалка ни к черту. Но… — он сделал паузу, и в его глазах блеснуло искреннее уважение. — Ты чертовски способен, малец. Даже после нескольких лет простоя техника осталась при тебе. Мышцы помнят. Этого не пропьешь и не забудешь.

Он протянул мне руку, помогая подняться на ноги.

— Добро пожаловать в команду, Аарон. Завтра знакомимся с остальными.

На следующий день я впервые переступил порог общего зала его большой спортивной базы.

Там кипела жизнь: глухо стучали тяжелые груши, скрипел настил ринга, раздавались резкие окрики спарринг-партнеров. Но моё внимание привлекло вовсе не это.

В дальнем углу медицинского кабинета, дверь которого была распахнута настежь, стояла она.

Девушка в безупречно белом халате аккуратно раскладывала на столике стерильные бинты, тейпы и мази. Её темные волосы были собраны в небрежный хвост, а на лице читалась та самая знакомая, стопроцентная концентрация, с которой она позже будет осматривать мои разбитые на тренировках суставы.

Реджина.

Я замер посреди прохода, чувствуя, как внутри меня что-то резко сместилось.

Тренер подвел меня к ней первым делом.

— Реджина, знакомься, это наш новый тяж — Аарон Гонсалес. Будь с ним помягче, у него талант ввязываться в неприятности, — усмехнулся наставник, легко приобнимая ее за плечи.

Она подняла на меня свои выразительные, пронзительные глаза. В них не было ни испуга, ни девичьего трепета — только холодный, профессиональный интерес врача, оценивающего фронт будущей работы. Но я сразу заметил то, чего не видел никто другой: между ней и тренером существовала особая, теплая связь.

Он смотрел на нее с такой отцовской гордостью и нежностью, будто она была его собственной дочерью. Как выяснилось позже, они действительно знали друг друга уже много лет — Реджина была штатным, бессменным врачом команды, её ангелом-хранителем и грозой всех травмированных бойцов, которые до смерти боялись ее строгих выговоров.

Первое время наши отношения напоминали холодную войну.

Я был закрытым, колючим, привыкшим никого не подпускать к своей внутренней броне. Я молча приходил в зал, пахал до кровавых мозолей, позволял ей обрабатывать мои ссадины и уходил, не проронив лишнего слова.

Но Реджина… черт возьми, она оказалась из тех людей, которые не отступают перед глухими стенами.

Сначала это были ее едкие замечания во время перевязок: «Если ты будешь продолжать так ставить блок, Гонсалес, я буду зашивать тебе не бровь, а челюсть». Потом — ее требования немедленно прекратить нагрузку, когда мои связки начинали отчаянно выть от боли.

А потом… потом начали пробиваться те самые моменты. Маленькие, незаметные искры, которые постепенно плавили лед.

Я помню вечер, когда остался в пустом зале допоздна. Я отрабатывал удары по груше в полном одиночестве, сбив руки в мясо. Дверь открылась, вошла Реджина. Она молча подошла к скамье, поставила передо мной аптечку, а затем просто взяла мою окровавленную руку в свои ладони.

— Не дергайся— только произнес её привычно строгий голос.

Ее прикосновения были удивительно бережными — полная противоположность тому жестокому миру, к которому я привык.

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

В костюме, с голливудской улыбкой — ну вылитая шишка! Давно тебе стоило взять этот гребаный спорт за яйца, а не тратить время на тренировки каких-то уличных бойцов.

— Твоя правда, старина. Воздух перемен пошёл на пользу. А это что за новенький паренёк у тебя под капотом? — гость кивнул в мою сторону, и я почувствовал на себе его цепкий, профессиональный взгляд.

Я разогнулся, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, оставив на лице жирный черный мазок.

— А, это Аарон, — добродушно отозвался Михаэль, хлопая меня по плечу. — Способный малый. Почти с нуля за год освоился, теперь шурует здесь лучше любого старожила. Надежный парень.

Мужчина в костюме шагнул ближе. Его глаза — проницательные, видевшие сотни бойцов, словно рентгеном сканировали мое тело: широкие плечи, жилистые предплечья, покрытые шрамами кисти.

Он прищурился, сделал еще шаг, заглядывая мне в лицо.

— Эй, малец, — бросил он коротко. — Боксом занимаешься?

Я напрягся, чувствуя, как внутри неприятно кольнуло. Слишком много раз этот вопрос заканчивался одинаково.

— Занимался… раньше, — буркнул я себе под нос.

Мужчина усмехнулся, сделал еще шаг и вдруг замер, щелкнув пальцами. В его глазах вспыхнула искра узнавания.

— Да погоди-ка… Я же тебя знаю! Четыре года назад, региональные соревнования среди юниоров в средней весовой. Ты тогда шел фаворитом… Ты же выиграл тот турнир? Выиграл чертовски красиво!

Я опустил глаза. В висках зашумело.

— Вы обознались, — процедил я сквозь зубы, резким движением сгребая ключи со стола.

— Да точно не обознался! — тренер шагнул ко мне вплотную и, не церемонясь, ткнул указательным пальцем прямо мне в грудь. — Может, снаружи ты сейчас выглядишь как автомеханик, но паренёк, который сидит у тебя внутри… я его прекрасно помню. По глазам вижу. И по этим чертовым костяшкам. Я же вижу, что ты здесь от безделья какую-то помойную грушу отбиваешь.

Я сжал челюсти так, что заболели зубы. Во мне поднималась глухая, привычная ярость.

— Это не ваши заботы, — отрезал я холодным, опасным тоном. — Идите дальше праздновать свои победы со сборной.

Михаэль замер, испуганно переводя взгляд с меня на гостя, но тот… тот лишь расхохотался. Громко, искренне, без тени обиды.

— Ты прав, не мои. Пока не мои, — он вытащил из внутреннего кармана пиджака визитку и положил ее на капот машины. — Знаешь, парень… Я умею находить алмазы. Настоящие, алмазы, которые еще не огранены, валяются в грязи и пыли, но всё равно продолжают поблёскивать сквозь дерьмо. Это моя визитка. Возьми, если надумаешь вернуться туда, где тебе самое место.

Я посмотрел на глянцевую бумажку. Гордость, пропитавшая меня насквозь за эти годы, взбунтовалась первой.

— У меня… — мой голос неожиданно охрип. — У меня всё равно нет денег. Никто… никто в здравом уме не захочет быть спонсором такого, как я. У меня нет имени. Нет чистой истории. Я — никто.

Тренер замер. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах исчезла вся прежняя вальяжность.

— Я твой спонсор, понял? — чеканя каждое слово, произнес он. — О деньгах можешь даже не заикаться. Твоя задача — притащить в мой зал две ноги и две рабочие руки. Всё остальное — экипировку, залы, врачей и контракты — беру на себя я.

Я стоял посреди ангара, глядя то на визитку на капоте, то на лицо мужчины.

Мой шанс. Единственный, чертовски опасный шанс вырваться из этого гаража, смыть с себя кровь прошлого и снова заявить о себе миру.

Шанс…

Тихий, хриплый шёпот сорвался с моих искусанных губ, растворяясь в пустой комнате. Осколки стекла в разбитой руке уже не казались важными — их жгучая боль тонула в другом, более глубоком оцепенении.

Кто бы тогда, в том пропахшем мазутом гараже, мог подумать, что этот случайный человек в дорогом костюме не просто бросит мне спасательный круг, а вытащит меня из самой кромешной грязи, отмоет и превратит в машину для побед, сделав чемпионом?

Но тогда, пять лет назад, я об этом ещё ничего не знал. Я был лишь загнанным волчонком, у которого осталась последняя соломинка.

Я пришёл к нему через три дня.

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

Она боролась с осознанием того, что её единственную дочь годами методично превращали в живую мишень для ударов. Она жила с мыслью, что её внук — ребенок, которого она качала на руках — в пятнадцать лет обагрил руки кровью собственного отца. И она каждый день заживо хоронила себя, зная, что её дочь гниет за решеткой, взяв на себя преступление, совершенное из любви к сыну.

Она держалась из последних сил ради меня. Но человеческий ресурс не бесконечен. Горе, стыд и непосильная ноша ответственности выжгли её дотла. В восемнадцать лет, в день моего официального совершеннолетия, я потерял и её. Тишина в нашей маленькой квартире стала абсолютной, могильной. Я остался один на один с тишиной, которая кричала мне в лицо о моих грехах.

Мне нужно было что-то, что могло бы заглушить этот вой внутри. Мне нужна была физическая боль, изнуряющая усталость, треск костей — что угодно, лишь бы не слышать тишину.

Я пытался вернуться в большой бокс. Я оббивал пороги всех спортивных залов города, предлагая свою ярость и свои кулаки. Но мир большого спорта оказался куда брезгливее и циничнее, чем детские секции , в которых я когда-то занимался. Тренеры смотрели на мои документы, на мою историю, и в их глазах я видел лишь холодный расчет.

— Тебе нужен спонсор, парень, — говорили они, даже не глядя мне в лицо. — Найди того, кто покроет твои риски, или оплачивай тренировки и страховку сам. Тогда, может быть, мы возьмем тебя на просмотр.

Никто не хотел рисковать своей репутацией ради нищего сироты с клеймом «сына убийцы» в семейном древе. Всем нужны были гарантии: либо огромные деньги, либо уверенность в том, что этот волчонок даст плоды, а не сломается на первом же серьезном спарринге, уйдя в неконтролируемое пике.

Денег у меня не было. У меня не было ничего, кроме пустой квартиры.

Тогда я пошел работать в автосервис.Там опыт был не нужен — нужны были только крепкие спина и руки. Мужики-механики приняли меня без лишних вопросов. Им было плевать, чьим сыном я был и что скрывал в своих кошмарах. Они видели, что я работаю до мозолей, не задаю лишних вопросов и могу сутками не вылезать из-под капота.

Они научили меня всему: как слушать сердце мотора, как исправлять кривые детали, как заставлять мертвое железо снова дышать. Они кормили меня своим нехитрым обедом, делились дешевым пивом и исправно платили, уважая мою молчаливость и упорство.

— Твое тело создано для этой работы, Аарон, — часто говорил мне старый Михаэль, вытирая мазут с лица. — Сильные плечи, цепкие пальцы. Ты рожден, чтобы крутить гайки и усмирять металл.

Я кивал, затягивая очередной болт, но внутри лишь горько усмехался. Я знал, для чего на самом деле было создано мое тело. Оно жаждало не машинного масла, а резины каппы в зубах. Не ключей на двенадцать, а тугих бинтов на разбитых костяшках. Оно было рождено для хруста чужих костей под моими кулаками и для того самого ослепляющего адреналина, который можно найти только на ринге.

Я усмирял моторы, но внутри меня продолжал выть зверь, который требовал крови и признания.

День тянулся за днём, сливаясь в однообразную карусель из машинного масла, стука гаечных ключей и запаха жжёной резины. Я привык к этой тени. Я убедил себя, что это мой финал. Что я буду до конца своих дней копаться в чужих моторах, и пить пиво под байки стариков.

Но судьба, сука, обладала отменным чувством юмора.

В тот день я возился с подвеской чьего-то дорогого спортивного седана, когда в просторный ангар гаража вошёл он. Дорогие туфли, безупречный костюм-тройка, от которого за версту разило успехом, и эта характерная, уверенная осанка человека, привыкшего командовать парадом.

Михаэль тут же бросил гаечный ключ и расплылся в широкой улыбке, вытирая руки о ветошь:

— Эй, Михаэль! Сколько лет, сколько зим! — раздался громкий, раскатистый голос гостя. — Гляди-ка ты, поднялся! Расширил мастерскую, смотрю. Живёшь на широкую ногу.

— И это мне говорит новоиспечённый тренер национальной сборной! — хохотнул старый немец, пожимая протянутую руку. — Видел тебя на прошлой неделе по телику.

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

Когда она упала, отец продолжил, а я всё ещё стоял неподвижно, будто тело забыло, как двигаться.

Мне было пятнадцать. Я только что выиграл свой первый турнир. На столе стоял праздничный торт, а рядом валялась газета с моим именем.

И в этот день я понял, что победа ничего не значит, если не можешь защитить тех, кого любишь.

Что-то внутри меня оборвалось.

Я помню, как отодвинул стул. Как бабушка закричала моё имя. Как мама подняла на меня глаза — испуганные, умоляющие. Я хотел остановить его. Хотел заставить всё прекратиться. Но ярость уже заглушила мысли, оставив только один приказ: защити её.

У стены лежал старый топор, оставленный после ремонта. Я схватил его обеими руками. Отец обернулся на шум, и на мгновение наши взгляды встретились.

И я ударил… ударил его в голову топором.

Тишина, воцарившаяся в комнате после него, была страшнее любого крика. Она звенела в ушах, заполняла легкие колючей пылью и заставляла время застыть, превратившись в вязкую, липкую смолу.

Я стоял посреди кухни, не в силах пошевелиться. Руки, все еще сжимавшие тяжелую, скользкую рукоять, сводило судорогой. Я чувствовал, как по моему лицу — по щекам, подбородку, векам — медленно стекают горячие капли. Алые, тяжелые, пахнущие медью и концом. Моя футболка, праздничный стол, недоеденный торт — всё было запятнано этим кошмарным цветом.

И тогда пришла она. Та самая дрожь.

Она родилась где-то глубоко в костях, мелкая, неумолимая вибрация, которая быстро переросла в настоящий озноб. Я смотрел на свои ладони, покрытые кровавыми брызгами, и не узнавал их. Это были руки убийцы. В пятнадцать лет я собственноручно возвел свой первый эшафот.

Я ожидал криков. Ожидал, что мать упадет в обморок или начнет выть от ужаса, глядя на то, во что превратился её сын. Но вместо этого я услышал шорох ткани.

Мама медленно, с каким-то пугающим, неземным спокойствием поднялась с пола. Она не смотрела на то, что лежало у её ног. Её взгляд был устремлен только на меня — бесконечно печальный, полный безумной любви и решимости, которую я никогда раньше в ней не видел.

Она подошла ко мне, мягко, почти нежно разжала мои задеревеневшие пальцы и забрала топор. Я видел, как она равнодушно вытерла лезвие о подол своего платья, пачкая его еще сильнее, словно это была обычная кухонная утварь.

В её движениях не было паники. Только ледяная, выверенная ясность человека, который уже всё решил. Она взяла телефонную трубку, набрала номер и, глядя мне прямо в глаза, произнесла сухим, ровным голосом:

— Алло… Я хочу заявить об убийстве. Я убила своего мужа. Приезжайте по адресу…

Мир вокруг меня окончательно рассыпался на куски. Она брала это на себя. Она собиралась сгореть в этом огне вместо меня, отдавая свою жизнь за мой единственный шанс на будущее.

Мама подошла ко мне вплотную. Её ладони, всё еще теплые, коснулись моих окровавленных щек. Она притянула меня к себе, прижимая мой лоб к своему, и я услышал её шепот — тихий, обжигающий, ставший моим проклятием и моим спасением на все оставшиеся годы:

— Послушай меня… Прости меня за то, что тебе пришлось это сделать. Теперь беги. Беги и никогда не оглядывайся. Я надеюсь… я так надеюсь, что однажды ты найдешь человека, который сможет тебя защитить. И ты… ты сможешь защитить его в ответ. Правильно. Не так, как мы… Прошу тебя, Аарон… будь счастлив.

Это были последние слова, которые я слышал от неё перед тем, как за окнами взвыли сирены.

Я вздрогнул, открывая глаза в темноте своей ванной. Разбитое зеркало все еще отражало тысячи моих искалеченных лиц. Кровь на костяшках была настоящей, а крик матери в моей голове — вечным.

Я так и не смог удержать этого человека,мама. Любимую женщину, которую я пометил своими зубами так же, как жизнь пометила меня шрамами. Женщину, которую я сейчас терял из-за того, что так и не научился защищать «правильно».

После того дня я перестал быть просто Аароном. Я стал сыном «убийцы мужа-тирана».

Это клеймо жгло кожу сильнее любого ожога. Бабушка… она пыталась. Боже, как она пыталась собрать осколки нашей разрушенной жизни.

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

Из-за моего проклятого гнева, моих рук, моих грехов.

Ноги окончательно перестали держать. Я сорвался с места и тяжело, мешком скатился по холодной кафельной стене на пол, утыкаясь лицом в колени и вцепляясь пальцами в собственные волосы.

Плечи затряслись в сухом, беззвучном рыдании.

— Мама… — сорвался с моих искусанных губ сдавленный шёпот,— Прости меня… Прости… Но я снова всё испортил.

Память, подброшенная лихорадочным бредом, ударила под дых с такой силой, что кафель подо мной закачался.

Сколько раз в детстве я говорил эти слова? Сколько раз она сидела со мной на полу этой же ванной или на скрипучей кухне, прижимая меня к своей исхудавшей груди, ласково перебирая мои волосы и пытаясь спрятать собственное лицо за фальшивой, вымученной улыбкой?

— Милый, всё хорошо, видишь? — шептала она дрожащим голосом, утирая слезы с моих детских щек. — Сегодня папа просто оставил на мне пару синих рисунков… Видишь? Вообще без крови.

Я, пятилетний мальчишка с огромными от испуга глазами, водил пальцем по лиловым разводам на ее скуле и шее, чувствуя, как внутри закипает недетская, липкая злость.

— Мне не нравятся рисунки папы, — возмущенно и обиженно произнес мой тоненький голосок. — Я хочу, чтобы он ушел.

— Ничего, слышишь? Ты ни в чем не виноват, мой мальчик, — мягко качала она головой, целуя меня в макушку. — Всё будет хорошо.

Но лучше не становилось. Я помнил тот день, когда впервые решил, что должен вырасти как можно быстрее.

— Я хочу защитить тебя, мама, — серьезно заявил я, глядя на нее снизу вверх. — Мои друзья в садике… они ходят на бокс. Это, наверное, дорого. Но они так круто умеют защищаться, я видел… лишь одним глазком.

Я тогда улыбнулся, надеясь заставить ее улыбнуться в ответ. И она улыбнулась — горько, обреченно, но в ее глазах вдруг вспыхнул странный, отчаянный огонек.

Женщина порылась в кармане старого халата, вытащила откуда-то запрятанные на черный день помятые купюры и протянула их мне.

— Держи, — тихо сказала она, заглядывая мне в глаза. — Если я разрешу тебе заниматься… ты пообещаешь мне кое-что? Обещаешь, что никогда не расскажешь об этом папе?

— Обещаю, мама! — радостно закивал я.

Резкая, пронзительная боль в руке выдернула меня из провала прошлого.

Я моргнул, тяжело задыхаясь. Опустил взгляд на свою ладонь. Несколько крупных, блестящих в темноте осколков стекла торчали прямо из разбитой плоти, окрашивая кожу в багровый цвет.

Даже не чувствуя пальцев от шока, я начал с глухой, методичной болью вытаскивать их один за другим, бросая окровавленные куски стекла на кафель.

— Да, мама… конечно, мама… — шептали мои искусанные в кровь губы на автомате, повторяя заученную мантру бессилия. — Я обещаю… я во всем виноват…

Но это не могло продолжаться вечно.

Годами во мне копились злость и сила, я ведь сын своего отца…

— Поздравляю с пятнадцатилетием, Аарон, — сказала бабушка своим тихим, старческим голосом.

Мы сидели за кухонным столом. На нём стоял маленький торт. Я посмотрел на мать: на её запястьях темнели новые гематомы, скрытые рукавами, но не от меня.

— Неужели отец отпустил нас к бабушке? — спросил я.

Мама сжала мою ладонь.

— Он старается, милый, — прошептала она. — Ты же знаешь.

Я хотел ей поверить. Хотел провести этот день без крика, без ударов, от которых внутри всё сжималось. Хотел, чтобы мы просто съели торт и поговорили о чём-нибудь обычном.

Тогда распахнулась дверь.

Отец ворвался в комнату с газетой в руке. Его лицо было перекошено яростью. Он швырнул газету на стол, и вырезка с моей фотографией скользнула к краю: первое место на юношеском турнире.

— Бокс, значит? — бросил он. — Решила меня убить? Сначала отправила своего выродка драться, теперь он будет защищать тебя?

Мать поднялась.

— Послушай, я просто…

Он схватил её за волосы и дёрнул к себе. Бабушка вскрикнула. Я тоже попытался подняться, но отец коротким взглядом пригвоздил меня к месту.

— Говори, сука! Решила избавиться от меня?

Он не дал ей ответить. Ударил — один раз, потом ещё. Мама закрывала лицо руками, пыталась что-то сказать, но её голос тонул в его криках.

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

Стоял посреди комнаты, не веря собственным глазам, и смотрел на Реджину — живую, сердитую, прекрасную. Она пришла. После недели тишины и пустых звонков она всё-таки пришла.

Я хотел сказать её имя, но она заговорила первой.

— Ты не достоин меня, Аарон. Не достоин даже жить после всего, что натворил!

Её ладони ударили меня в грудь. Раз, другой. Я почти не чувствовал боли. Только облегчение — дикое, унизительное, огромное. Она была здесь. Кричала на меня, била, смотрела с ненавистью, но была рядом.

Я шагнул к ней и обнял.

— Реджина…

Она попыталась вырваться. Я лишь крепче прижал её к себе, уткнулся лицом в волосы, стараясь удержать этот миг. Её кулаки продолжали колотить по моим плечам, а я повторял, что скучал, что больше не отпущу, что всё исправлю.

Потом её голос изменился.

Крик стал грубее, ниже. В нём появилась знакомая, ледяная жестокость — такая, от которой тело помнило, как замирать раньше, чем успеешь подумать.

— Не понимаешь нормально, сопляк? — проговорил голос смешанный с каким-то ультразвуком. — Тогда за тебя ответит твоя тупая мамаша.

Я отпрянул.

Передо мной больше не было Реджины.

На её месте стоял мужской силуэт — а в углу моя мама…избитая, едва держащаяся на на руках. Тёмные пятна проступали на лице, губа была рассечена, глаза смотрели сквозь меня. Она протянула руку, словно хотела что-то сказать, но из горла вырвался только тихий, сломанный звук.

Комната поплыла. В груди сдавило так, что стало трудно дышать. Я увидел у стены топор — тяжёлый, знакомый, будто он всегда там и лежал. Рука потянулась к нему прежде, чем разум успел остановить.

— Нет… — услышал я собственный голос.

Но грохот шагов уже звучал у меня в голове. Её крик смешался с чужими голосами, а тьма сомкнулась вокруг. Я рванулся вперёд — и замахнулся.

Мир раскололся. Я вонзил топор прямо в голову мужчине.

А в следующее мгновение передо мной снова была Реджина. Такая же, как всегда: резкая, упрямая, иногда удивительно нежная и чуть неуклюжая.

Только теперь мы стояли не в моей комнате.

Вокруг пахло кожей, лекарствами и потом. Над головой гудели лампы раздевалки «Мэдисон-сквер-гарден». Реджина стояла передо мной. Её пальцы дрожали. А в голове был метал, который я только что вонзил. Её глаза заполнялись кровью, и из головы потом лилась эта вязкая жидкость, пачкая её пиджак и брюки.

Меня затрясло. Нет…

Реджина подняла на меня глаза, и они наполнились слезами.

— Аарон… за что?..

Её голос сорвался на последнем слове.

Я резко вскочил с кровати, захлёбываясь воздухом. Комната была тёмной и пустой. Сердце бешено билось, футболка прилипла к спине, а телефон все висел на её контакте.

Сон.

Это был сон.

Я сорвался с кровати и, едва удерживая равновесие, вбежал в ванную. Включив кран, я зачерпнул полные ладони ледяной воды и с силой плеснул себе в лицо, пытаясь смыть фантомное тепло чужой крови, липкий пот и этот лихорадочный, удушающий морок.

Вода стекала по подбородку, капала с ресниц, но грязь не уходила. Она въелась под кожу, пропитала каждую клетку, стала частью меня.

Я поднял глаза.

В тусклом свете я за зеркалом на меня смотрело то самое лицо. Лицо монстра. Лицо убийцы.

— Хватит… — прохрипел я, сжимая край раковины до боли в суставах. — Хватит!

Не выдержав этого, я со злости вскинул руку и с размаху ударил кулаком по стеклу.

Зеркало раскололось на тысячи мелких осколков. Трещины мгновенно иссекли моё искаженное болью лицо, рассыпая его на куски. Из разбитых костяшек брызнула свежая кровь, смешиваясь с водой в раковине, но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем раздирающим изнутри криком, который я больше не мог сдерживать.

Всё повторялось вновь. Проклятый круг замкнулся.

Я снова вышел из себя, снова пересёк ту черту, за которой не было возврата, снова не смог удержать в узде этого бешенго зверя, живущего под моей кожей. Моя ярость, моя неконтролируемая сила снова стали оружием, направленным против тех, кого я должен был защищать. Я снова подверг боли всех дорогих мне людей.

Они уходили. Исчезали один за другим. И всегда по одной и той же причине — из-за меня.

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

Последние слова ударили сильнее остальных.

Искать её не нужно.

Я отпустил тренера и отступил на шаг. В голове вспыхнула наша спальня, пустая постель,тишина после того, как за ней закрылась дверь. Я уже знал, что она ушла. Но услышать, что Реджина исчезла не на пару часов, а на неопределённый срок, было совсем другим.

— Куда она поехала?

— Не сказалa.

— Ты знаешь.

— Не знаю, — отрезал он. — И даже если бы знал, не стал бы тебе говорить. Посмотри на себя, Аарон. Ты едва стоишь на ногах, рука черт пойми, вообще, в каком состоянии, бой вот-вот начнётся, а ты врываешься сюда и хватаешь меня за грудь. Может еще побъешь меня?

Я сжал челюсть. Хотел ответить, но слова застряли где-то под рёбрами.

— Она просила передать ещё что-нибудь?

Тренер тяжело выдохнул и помотал головой.

Я опустил взгляд на телефон в ладони. Экран был тёмным. Номер Реджины всё ещё оставался в списке вызовов, но я понимал: ещё один звонок ничего не изменит. Она не ответит.

Из раздевалки выглянул один из ребят и окликнул тренера:

— Мы готовы!

Тренер бросил на меня предупреждающий взгляд.

— Иди разогревайся. Если выйдешь на ринг в таком состоянии, тебя уложат в первом раунде.

Я посмотрел на закрытую дверь медицинского кабинета.

Полчаса назад я мчался сюда, уверенный, что найду её.

Теперь передо мной был пустой коридор, а в голове звучали только её слова, которых она даже не произнесла: оставь меня в покое.

— Гонсалес, — повторил тренер уже тише. — Иди.

Я медленно убрал телефон в карман и направился к раздевалке. Но впервые в жизни не мог заставить себя думать о бое. Реджина ушла, а я даже не знал, где искать её.

Я почти не помнил, как прошёл бой.

Вспышки софитов, рев трибун, чужие крики — всё слилось в мутную, гулкую массу. Я двигался на автомате: уходил от ударов, отвечал, слышал гонг. Тело знало, что делать, даже когда голова была далеко отсюда. Где-то за канатами тренер выкрикивал команды, но его голос тонул в шуме.

Когда всё закончилось, судья поднял мою руку. Зал взорвался аплодисментами. Кажется, я даже улыбнулся для камер — привычно, бездумно.

— Молодец, — сухо сказал тренер, когда мы добрались до раздевалки. — Но ты знаешь, что это не предел.

Я кивнул, хотя не был уверен, что понял его слова.

Теперь я сидел на скамье, опустив голову и сцепив пальцы в замок. Меня трясло. Сначала едва заметно — мелкой дрожью в руках, которую можно было списать на усталость. Потом сильнее. Она поднялась по плечам, охватила грудь и сдавила горло.

— Блять… — выдохнул я.

Эта чертова дрожь снова возвращалась ко мне.

А за ней — воспоминания, которых я годами не подпускал близко. Запах крови, тяжелый предмет в моих руках, слезы и боль. Чужие голос, слишком спокойный для того, что произошло. Я сжал кулаки, но пальцы не слушались. Хотелось разбить стену, выть, вырвать из головы всё, что снова оживало в темноте.

Неделя прошла как в тумане.

Я звонил Реджине — снова и снова, хотя каждый раз заранее знал, что ответа не будет. Сначала оставлял короткие сообщения. Потом перестал подбирать слова и просто записывал голосовые, будто она могла услышать меня сквозь расстояние и молчание.

Я пытался найти её через знакомых. Через людей из команды. Через того преподавателя, которого избил, когда решил, что он знает о ней больше, чем говорит. Но никто не знал, где она. Или никто не хотел мне отвечать.

Каждая пустая попытка возвращала меня к той ночи: к её голосу, к запаху её волос, к пустой половине кровати утром. Я вспоминал, как она ушла, и не мог решить, что страшнее — её отсутствие или то, что я сам дал ей повод исчезнуть.

Ночью приходили кошмары. Я просыпался резко, хватая воздух, с мокрой спиной и руками, сжатыми в кулаки. В такие минуты прошлое переставало быть прошлым. Оно стояло рядом — близко, отчётливо, неотвязно. Я включал свет, пил воду, ходил по комнате до рассвета, но ничего не помогало.

На восьмой день я снова набрал её номер.

Гудки тянулись один за другим.

Реджина не ответила.

Но наступило утро. И она наконец открыла дверь. Она вернулась…

Я не сразу понял, что это происходит наяву.

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🥹😍🤩🤩🤩🤩
⭐️⭐️⭐️🔤😘😔🔤

Как мы сегодня встретимся?

Я пытался представить ее лицо в медицинском кабинете. Какими будут ее глаза, когда я переступлю порог? Спрячет ли она взгляд, натянет ли привычную, непробиваемую броню из холодного профессионализма? Или в глубине ее зрачков я увижу отражение того дикого, первобытного пламени, которое сжигало нас обоих несколько часов назад?

О чем мы будем говорить?

Поругаемся ли снова, как мы делали это сотни раз, скрывая за яростью то, чему оба боялись дать имя? Будет ли она снова кричать на меня за пропущенные удары? Или между нами повиснет эта проклятая, вязкая тишина, в которой эхом будет звучать каждая секунда прошлой ночи?

Каждое ее движение, каждый вздох, каждый рваный стон стояли перед глазами так четко, будто пленку прокручивали прямо на сетчатке. То, как она впивалась ногтями в мои плечи. То, как запрокидывала голову, открывая беззащитную шею. То, как ее гордость трещала по швам под моими руками, превращаясь в чистую, первозданную страсть. Я помнил вкус ее кожи — соленый, сладкий, сводящий с ума. Помнил, как она шептала мое имя, срывая голос, и как затихала на моей груди, когда всё закончилось.

И эта женщина посмела сбежать на рассвете, как воровка. Оставила меня одного в пустой постели, забрав с собой чертов воздух.

Спидометр перевалил за сотню. Потоки утреннего Манхэттена расступались передо мной серой смазанной лентой. Я лавировал между желтыми кэбами и грузовиками, срезал углы, плевал на светофоры и разметку. У меня не было страха разбиться — сейчас во мне вообще не осталось места для инстинкта самосохранения.

Я несся по направлению к «Мэдисон-сквер-гарден» как конченый псих, потерявший управление.

И самое чертовски абсурдное во всем этом было то, что я летел туда не ради боя. Плевать я хотел на приближающийся титульный бой, плевать на тренера, который готов был оторвать мне голову за опоздание, плевать на пояс, к которому шел половину своей гребаной жизни. Все это сейчас казалось пылью, дешевой мишурой.

Я несся ради нее.

Только чтобы войти в этот душный коридор, пнуть дверь ее кабинета, посмотреть ей в глаза и заставить признать, что то, что произошло между нами, невозможно стереть, вытравить или забыть. Я ехал, чтобы забрать свое.

Я ворвался в здание, ожидая увидеть её.

Её белый халат, собранные волосы, недовольный взгляд — что угодно. Я уже приготовил десяток фраз: от злого «нам надо поговорить» до жалкого «ты в порядке?». Но в коридоре меня встретил только тренер, потирающий затылок и хмуро смотрящий на часы.

Я пробежался глазами по помещению. Пустая скамья у стены. Дверь медицинского кабинета закрыта. Ни Реджины, ни её сумки, ни даже забытых бумаг на столе.

— Ну наконец-то, — устало произнёс тренер.

Я остановился перед ним.

— Где она?

Он моргнул, словно не сразу понял вопрос.

— Что? О чём ты вообще?

Я схватил его за куртку и резко притянул к себе.

— Где Хьюз?

Тренер одёрнул плечи и и скрутил мои руки в стороны. Потом быстро огляделся по сторонам, будто проверяя, что никто не видел этого: у стойки администратора кто-то возился с бумагами, из раздевалки доносились голоса команды. Он понизил голос.

— Ты с ума сошёл, Гонсалес? У тебя бой через полчаса. Если не разогреешься как следует, я откручу тебе голову и не пущу на ринг.

— Это я сейчас тут всем головы пооткручиваю. Где она?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его лице мелькнуло что-то похожее на жалость, и это взбесило сильнее, чем если бы он ударил меня.

— Аарон, успокойся.

— Не называй меня так, будто это поможет.

Я шагнул к нему снова, но тренер не отступил. Он видел меня после поражений, после травм, после ночей, когда я приходил в зал с разбитым лицом и просил поставить меня на спарринг. Он знал, что я умею злиться.

— Она взяла выходные, — сказал он наконец. — На неопределённый срок.

На секунду я перестал слышать всё вокруг.

— Что значит — взяла выходные?

— То и значит. Позвонила утром, сказала, что не приедет. Попросила передать, что с медицинской частью всё организовано и искать её не нужно.

🤩🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩🤩
🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
🤩 🤩🤩🤩🤩🤩

Триггеры: упоминание крови, убийства, насилия

Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где нахожусь.

Потолок расплывался перед взглядом, серый утренний свет просачивался сквозь жалюзи тонкими полосами. Во рту пересохло, тело налилось тяжестью, а в висках тупо стучало — будто кто-то всю ночь пытался выбить из головы остатки здравого смысла.

Я пошевелил рукой.

Перевязанные костяшки отозвались жгучей болью. Бинт натянулся, и я стиснул зубы, удерживая короткий стон. На коже проступали тёмные пятна, пальцы слегка распухли.

Спина тоже горела. Под тонкой тканью футболки саднили царапины — неглубокие, но ощутимые. Её царапины.

Я провёл языком по сухой губе и улыбнулся.

Настоящая кошка. С когтями.

Она сопротивлялась до последнего — но не отступала, не отворачивалась, не позволяла мне решить за неё, что она чувствует. Даже когда между нами всё стало слишком громким, слишком близким и слишком настоящим, Реджина умудрилась напомнать, что она не моя добыча и уж точно не трофей.

Я хотел развернуться, прижать её к себе, спрятать лицо в её волосах и зацеловать до смерти. Хотел услышать её голос — даже если бы она снова ругалась. Хотел, чтобы она лежала рядом, ворчала на мою дурацкую улыбку и запрещала трогать бинты.

Но, обернувшись, увидел лишь пустоту.

Простыня рядом была смята. Подушка хранила слабый след её тепла, но самой Реджины не было. Только тишина — холодная и беспощадная. Она ушла, пока я спал.

В голове что-то щелкнуло.

Обида? Нет. Только не на неё.

Злость — на себя. На то, что я позволил ярости заговорить вместо меня. На то, что снова решил, будто одного желания достаточно, чтобы удержать человека рядом. Я знал, что Реджина боится близости не потому, что ей всё равно. Знал, почему она отступает. И всё равно подставил себя под её страх, словно мог победить его силой.

— Блять… — выдохнул я в пустую комнату.

Я сел на край кровати и опустил голову. Боль в руке пульсировала в такт сердцу. На тумбочке лежал телефон. Экран загорелся, стоило мне взять его в ладонь.

Тринадцать пропущенных от тренера.

Я уставился на список, постепенно просыпаясь окончательно. Спарринг должен был начаться через два часа. Нет — уже начался. Два часа назад я должен был быть в зале, бинтовать руки и слушать, как тренер в очередной раз напоминает мне не лезть напролом.

Я резко поднялся, и комната качнулась. В глазах потемнело, но я удержался, ухватившись за край комода. Телефон завибрировал снова — тренер звонил в четырнадцатый раз.

Я ответил.

— Наконец-то, Гонсалес, — рявкнул он. На заднем плане гудел зал: удары по груше, скрип подошв, чьи-то голоса. — Ты где пропадаешь? Твой выход должен был быть два часа назад!

Я посмотрел на пустую половину кровати.

— Уже еду, — сказал я.

— Что с голосом? Ты в порядке?

Я не ответил сразу. Перед глазами снова возникло её лицо — упрямое, сердитое, слишком близкое. Пустота рядом с собой казалась громче любого крика.

— Ничего, — наконец произнёс я. — Просто проспал.

— Врёшь ты отвратительно.

— Зато дерусь неплохо.

— Вот это мы скоро и проверим. Давай сюда. Сейчас.Тебе повезло, что у твоего оппонента проблемы с трансфером в аэропорту, ваш бой перенесли.

Звонок оборвался. Я остался стоять посреди комнаты, с телефоном в одной руке и перевязанной другой, слушая, как за окном начинается новый дождь.

Мне нужно было ехать в зал.

Я вышел из подъезда навстречу сырому утреннему воздуху, который ударил в лицо мелкой ледяной взвесью. Город ещё только стряхивал с себя остатки сна, а у меня в висках уже грохотал тяжелый, неумолимый пульс.

Тяжелый черный зверь — мой мотоцикл — ждал у бордюра. Я перекинул ногу через седло, привычно вдавил ключ в зажигание и оживил мотор. Двигатель отозвался низким, вибрирующим ревом, сотрясая металл и отдаваясь в самых костях. Пальцы сжали ручку газа, преодолевая ноющую, пульсирующую боль в разбитых суставах.

Шлем отсек звуки просыпающихся улиц, но он был бессилен против того оглушительного хаоса, который творился в моей собственной голове.

Стоило байку сорваться с места, как поток мыслей накрыл меня с головой.

🍓Ты — генерал, которая презирает мужчин. А он — военный, на чье тело ты тайно залипаешь. Пропялившись на его рельефное тело всё совещание, ты хочешь сбежать, но случайно спотыкаешься и падаешь лицом прямо в его широкую грудь...

— Ну, раз уж так удачно приземлилась… Можешь еще и пожмякать для полного комплекта. Я не против.

LANIX BOTS  ❤️ Больше вкусных
ботов в канале!

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Все в безупречных смокингах, с золотыми запонками и бокалами сорокалетнего бренди в холеных пальцах.

Они замолчали ровно на секунду, окинув меня взглядами — оценивающими, настороженными и высокомерными.

Я не стал здороваться. Лишь молча выдвинул тяжелый стул в тени у камина, опустился в него, вытянув ноги, и лениво обвел взглядом присутствующих.

Разговор возобновился. Лицемерный, циничный балаган. Они обсуждали поставки через порт Кардиффа, суммы взяток для береговой охраны, передел сфер влияния и очередного молодого прокурора, который слишком рьяно сунул нос в дела о коррупции.

— Парень не понимает намеков, — сипло бубнил сенатор, стряхивая пепел сигары. — Придется заткнуть ему рот. Радикально. Дамиан, возьмешь на себя?

Я даже не повернул головы, лишь выпустил сквозь зубы смешок, в котором было больше яда, чем в гремучей змее:

— Если у него нет детей, которых вы могли бы купить или запугать, значит, этот идиот подписал себе приговор сам. Вышлете адрес моему человеку.

Они удовлетворенно закивали, отпивая алкоголь. Стадо шакалов, делящее добычу. Мне было тошно находиться в этой комнате, воздух казался мне отравленным их трусостью. Я уже думал подняться и уйти, когда в дальнем конце зала со скрипом отворилась потайная дверь.

Шум смолк моментально. Даже огонь в камине, казалось, стал гореть тише.

В зал вошла она.

Миранда Кингсли.

Ее идеальное платиновое каре волосок к волоску, белоснежный строгий брючный костюм, подчеркивающий фигуру, и лицо — застывшая, совершенная маска, на которой не было ни единой морщины, ни единой живой эмоции. Она вошла, как королева, ступая бесшумно по коврам, и все присутствующие мужчины инстинктивно выпрямили спины.

Она заняла свое место во главе стола. Ее холодные, светлые глаза скользнули по залу, но на долю секунды задержавшись на мне.

Миранда положила перед собой тонкую папку из черной кожи, сложила тонкие пальцы с безупречным французским маникюром в замок и обвела совет ледяным, гипнотическим взглядом.

— Господа, оставим пустые разговоры о прокурорах и портах на потом, — ее голос прозвучал тихо,— У нас есть вопрос первостепенной важности. Тот, что обеспечит нашему совету абсолютную неприкосновенность и новые федеральные дотации на следующие двадцать лет. Глупые люди снова начали возвращать в моду семейные ценности. Китайские чиновники даже смотреть больше не хотят на одинокую женщину, облизывая своих молоденьких жен. Поэтому я приняла важное решение.

Она сделала короткую паузу, позволяя тишине звенеть в ушах, и чуть наклонила подбородок:

—Решение о том, что моя дочь должна выйти замуж.

#поклонникдляангела

Pelageya Richter
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Я глубоко затянулся.

Первая тяжка пошла тяжело, с непривычки ободрав горло густым, терпким дымом. За последнюю чертову неделю я успел напрочь отвыкнуть от чего-то по-настоящему дорогого и крепкого.

Ради того, чтобы мой маленький ангел не вычислила меня по запаху, я целых семь дней методично травил свои легкие дешевой химозной дрянью. Дрянными тонкими сигаретами с ментоловой кнопкой. Точно такими же, какие Розалин стащила у подруги в тот день.

Я выпустил плотную струю сизого дыма в потолок и криво, ядовито усмехнулся.

Какая нелепая, абсурдная ирония. Зачем я это делал? Чтобы сбить запах? Чтобы она не узнала того, кто прижимал ее к дереву в темном лесу? Будто мне не должно быть глубоко плевать. Будто эта недотрога вообще когда-либо осмеливалась подойти ко мне ближе, чем на пять шагов в университетских коридорах.

Она никогда не говорила со мной открыто. Только бросала украдкой испуганные, жадные взгляды из-под ресниц, пряталась за своими конспектами и сутками напролет залипала на мои фотографии в закрытом профиле инсты. Я знал каждый ее визит. Знал, сколько секунд она задерживала палец на снимках, где я выходил из спортзала или стоял у машины.

И самое мерзкое… я ведь поймал себя на том, что стал выкладывать эти чертовы фото чаще. Специально. Чтобы дразнить ее. Чтобы кормить эту маленькую затворницу картинками, от которых у нее пересыхало во рту.

Я сбил пепел в мраморную пепельницу и посмотрел на свое отражение в темном стекле окна.

— И кто же из нас на самом деле в ошейнике, Дамиан?.. — тихо, сквозь зубы бросил я в пустоту.

Ответа не было. Лишь дым медленно таял в полумраке, а за окном ждала черная машина, готовая везти меня на суд тех, кого я однажды сожгу заживо вместе с их тронами.

Я сбросил с себя одежду и подошел к гардеробной. Для этих ублюдков требовался другой камуфляж — безупречный, отглаженный и лживый, как их собственные клятвы.

Я натянул темные брюки, белоснежную рубашку и небрежно, не застегивая верхних пуговиц, накинул графитовый пиджак. Ни галстуков, ни бабочек — я не собирался изображать из себя их ручного мальчика на побегушках. Оружие привычно легло в кобуру.

Внизу у ворот уже урчал представительский седан с глухой тонировкой. Водитель не посмел повернуть головы, когда я опустился на заднее кожаное сиденье. Щелкнул замок, и машина бесшумно сорвалась с места, покидая владения Ньюпорта.

Дорога сквозь ночной лес напоминала спуск в пасть чудовища. Ливень сменился густым, липким туманом, который стелился по асфальту, поглощая свет фар. Старые секвойи и дубы смыкались над трассой черным сводом. Мы неслись по серпантину на восток, прочь от университета, туда, где за высокими скалистыми обрывами пряталось истинное сердце этой прогнившей провинции.

Они собирались не в правительственных кабинетах и не в стеклянных высотках делового центра.

Их логово находилось в старинном закрытом поместье «Блэквуд-Холл». Мрачный готический особняк из черного гранита, окруженный трехметровой оградой с коваными пиками и камерами на каждом шагу. Здесь не действовали законы страны — здесь они писались и здесь же сжигались.

Тяжелые чугунные ворота медленно разошлись в стороны перед капотом машины. Охрана — крепкие псы в кевларе с автоматами наперевес — мгновенно подобрались, узнав номера. Никто не стал обыскивать Сальватора. Они знали: оружие при мне, но оно стреляло только по зову хозяйки.

Я толкнул массивную бронзовую дверь и вошел в вестибюль. Воздух здесь был спертым, тяжелым, пропитанным сыростью каменных сводов, воском свечей и дорогим, горьковатым табаком. Никакого современного ремонта — полированный оникс на полу, выцветшие гобелены с сценами охоты на оленей и ледяная тишина.

Зал заседаний на втором этаже уже гудел глухими, сдержанными голосами.

Я толкнул створки высоких дверей и перешагнул порог. За круглым столом дуба собрались сливки общества: сенатор от округа с вечно лоснящимся лицом, двое верховных судей, глава банковского картеля пара старых оружейных баронов, люди заправляющие медициной, торговлей, нефтяными запасами, принц Англии и президенты «дружественных» стран.