В Бильбао я, если честно, приехал ради одного здания — музея Гуггенхайма.
Можно сколько угодно рассказывать про баскскую кухню, набережные и старый промышленный город, но главным магнитом для меня был именно он.
Музей открылся в 1997 году и настолько изменил Бильбао, что появился отдельный термин — «эффект Бильбао»: одно выдающееся культурное здание способно перезапустить образ, экономику и туристическую судьбу целого города. Автор музея — Фрэнк Гери. И здесь у нашей поездки неожиданно замкнулся круг: несколькими днями раньше мы были в парижском Fondation Louis Vuitton, который построил тот же архитектор. В Париже здание напоминает стеклянный корабль с надутыми парусами, а в Бильбао — что-то среднее между огромным металлическим цветком, кораблем и рыбой. Гери вообще не очень любил, когда архитектура спокойно стоит на месте. Его здания как будто движутся, плывут и постоянно меняются вместе со светом.
Мы жили прямо напротив музея, поэтому каждое утро я бегал вдоль реки и обязательно делал круг вокруг Гуггенхайма. Это оказалось отдельным удовольствием. Утром холодный и серебристый, днем отражает небо, вечером становится почти золотым. Ты можешь видеть одно и то же здание каждый день, но оно ни разу не выглядит одинаково. И это каким-то удивительным образом заряжает: выходишь на пробежку сонный, возвращаешься с ощущением, что мозг уже немного включился и снова хочется что-то придумать.
Внутри тоже оказался не склад современного искусства, а довольно цельное путешествие по разным способам смотреть на мир.
Первой была Рут Асава — японско-американская художница, которая создавала воздушные скульптуры из проволоки. В подростковом возрасте ее семью интернировали в США из-за японского происхождения, а позже она превратила совершенно бытовой материал в почти невесомое искусство. Ее формы напоминают одновременно медуз, клетки, коконы и космические организмы. Она называла это «рисованием в пространстве».
И здесь возникла еще одна красивая связь с Парижем. В Fondation Louis Vuitton мы смотрели Кальдера: его мобили тоже рисуют в воздухе, только через цвет, баланс и движение. Асава делает почти то же самое через пустоту, тени и прозрачность. Кальдер заставляет воздух двигать искусство, Асава делает сам воздух частью скульптуры.
Дальше — Джаспер Джонс и его выставка Night Driver. Тот самый художник, который превратил американский флаг, мишени, карты и цифры в искусство. Его всю жизнь интересовало, где заканчивается изображение и начинается символ. Мы смотрим на флаг как на ткань с краской или сразу считываем целую страну? В этом смысле Джонс вообще один из главных художников для любого человека, работающего с брендами и коммуникациями: он показывает, насколько сильнее самого предмета может оказаться закрепленный за ним знак.
Потом был Игшаан Адамс, который собирает огромные работы из нитей, бисера, проволоки и текстиля. Красиво настолько, что сначала хочется просто фотографировать. Но потом узнаешь, что за этим стоят апартеид, религия, разделенные районы Южной Африки, маршруты людей и память тела. Получается почти материальная карта чужой жизни: история не написана словами, а буквально соткана.
Отдельный этаж — Art and Conflict, где искусство разговаривает с войной, диктатурами, травмой и исторической памятью. В том числе через Георга Базелица и его перевернутые, искаженные фигуры. Там уже не пытаются красиво изобразить катастрофу. Там показывают, что остается внутри человека после нее.
Но главным произведением для меня все равно оказался сам музей. Потому что настоящий Гуггенхайм начинается не у билетной кассы. Он начинается с того момента, когда ты выходишь утром на набережную, видишь эти огромные титановые формы и получаешь совершенно физическую дозу энергии.
Наверное, именно ради таких ощущений я и приехал в Бильбао.
Можно сколько угодно рассказывать про баскскую кухню, набережные и старый промышленный город, но главным магнитом для меня был именно он.
Музей открылся в 1997 году и настолько изменил Бильбао, что появился отдельный термин — «эффект Бильбао»: одно выдающееся культурное здание способно перезапустить образ, экономику и туристическую судьбу целого города. Автор музея — Фрэнк Гери. И здесь у нашей поездки неожиданно замкнулся круг: несколькими днями раньше мы были в парижском Fondation Louis Vuitton, который построил тот же архитектор. В Париже здание напоминает стеклянный корабль с надутыми парусами, а в Бильбао — что-то среднее между огромным металлическим цветком, кораблем и рыбой. Гери вообще не очень любил, когда архитектура спокойно стоит на месте. Его здания как будто движутся, плывут и постоянно меняются вместе со светом.
Мы жили прямо напротив музея, поэтому каждое утро я бегал вдоль реки и обязательно делал круг вокруг Гуггенхайма. Это оказалось отдельным удовольствием. Утром холодный и серебристый, днем отражает небо, вечером становится почти золотым. Ты можешь видеть одно и то же здание каждый день, но оно ни разу не выглядит одинаково. И это каким-то удивительным образом заряжает: выходишь на пробежку сонный, возвращаешься с ощущением, что мозг уже немного включился и снова хочется что-то придумать.
Внутри тоже оказался не склад современного искусства, а довольно цельное путешествие по разным способам смотреть на мир.
Первой была Рут Асава — японско-американская художница, которая создавала воздушные скульптуры из проволоки. В подростковом возрасте ее семью интернировали в США из-за японского происхождения, а позже она превратила совершенно бытовой материал в почти невесомое искусство. Ее формы напоминают одновременно медуз, клетки, коконы и космические организмы. Она называла это «рисованием в пространстве».
И здесь возникла еще одна красивая связь с Парижем. В Fondation Louis Vuitton мы смотрели Кальдера: его мобили тоже рисуют в воздухе, только через цвет, баланс и движение. Асава делает почти то же самое через пустоту, тени и прозрачность. Кальдер заставляет воздух двигать искусство, Асава делает сам воздух частью скульптуры.
Дальше — Джаспер Джонс и его выставка Night Driver. Тот самый художник, который превратил американский флаг, мишени, карты и цифры в искусство. Его всю жизнь интересовало, где заканчивается изображение и начинается символ. Мы смотрим на флаг как на ткань с краской или сразу считываем целую страну? В этом смысле Джонс вообще один из главных художников для любого человека, работающего с брендами и коммуникациями: он показывает, насколько сильнее самого предмета может оказаться закрепленный за ним знак.
Потом был Игшаан Адамс, который собирает огромные работы из нитей, бисера, проволоки и текстиля. Красиво настолько, что сначала хочется просто фотографировать. Но потом узнаешь, что за этим стоят апартеид, религия, разделенные районы Южной Африки, маршруты людей и память тела. Получается почти материальная карта чужой жизни: история не написана словами, а буквально соткана.
Отдельный этаж — Art and Conflict, где искусство разговаривает с войной, диктатурами, травмой и исторической памятью. В том числе через Георга Базелица и его перевернутые, искаженные фигуры. Там уже не пытаются красиво изобразить катастрофу. Там показывают, что остается внутри человека после нее.
Но главным произведением для меня все равно оказался сам музей. Потому что настоящий Гуггенхайм начинается не у билетной кассы. Он начинается с того момента, когда ты выходишь утром на набережную, видишь эти огромные титановые формы и получаешь совершенно физическую дозу энергии.
Не знаю, может ли архитектура сделать человека умнее. Но вдохновить, включить воображение и заставить возвращаться к ней каждый день — точно может.
Наверное, именно ради таких ощущений я и приехал в Бильбао.