Говорят, что перевод всегда бледнее оригинала и мир переводов – это что-то вроде Лимба, страны теней, где лица стерты, а краски тусклы. Увы, до известной степени так оно и есть. Причин у этого много, и все как на подбор объективные. Во-первых, кое-что никак нельзя перевести в лоб – скажем, каламбуры или диалектизмы (модную нынче манеру передавать гасконский нижегородским едва ли стоит приветствовать). Во-вторых, лексикон и синтаксический диапазон переводчиков в среднем беднее, чем у писателей, потому что бездарному переводчику слишком уж легко проскользнуть в печать за широкой спиной автора, особенно талантливого. В-третьих, при переводе, допустим, с английского на русский тексты обычно немного размазываются и потому чуть блекнут – например, простая фраза “The loser tried to join the winners” растекается, как разбитое яйцо (проверьте сами). В-четвертых, переводчики традиционно опасаются рисковать, потому что привыкли получать по рукам от редакторов и бдительных читателей… и так далее. Но сейчас речь пойдет об еще одной причине, не такой очевидной.
Если раздробить художественный текст не на отдельные слова, а на фрагменты из нескольких слов и даже целые небольшие фразы, этот словесный лом будет состоять из кусочков самого разного сорта. Наряду со стандартными словосочетаниями в нем найдутся и уникальные, изобретенные самим автором, и те, что он сознательно или бессознательно позаимствовал «из воздуха» (к примеру, эхо злободневных мемов) и у других писателей, по большей части хорошо известных его землякам. Распознать кристаллики последней разновидности довольно трудно; многие из них наверняка так и остаются незамеченными. Понимая это, некоторые смельчаки не стесняются время от времени цитировать в своих переводах наших собственных классиков.
Вот примеры. Переведя название рассказа Jeeves takes charge как «Командует парадом Дживс», Инна Бернштейн заставила Вудхауса повторить чужую шутку, хотя как юморист он и сам с усами ничуть не короче ильф-и-петровских. Однако трудно не предпочесть этот вариант вялому «Дживз берет бразды правления в свои руки»: бразды пушистые взрывая, Михаил Гилинский пренебрег одним из главных достоинств этого названия, а именно его энергичностью.
Второй пример. Герой повести «Макулатура» Буковски в переводе Виктора Голышева рассуждает так: «Я могу быть кем угодно, какая разница? Что в имени тебе моем?» (в оригинале “What’s in a name?”). Разрешая американцу цитировать Пушкина, Голышев идет на еще больший риск, чем Бернштейн. Зато получилось забавно, а ведь при переводе юмора (пусть даже черноватого, как у Буковски), если перефразировать Вольтера, все средства хороши, кроме скучного.
В книгах посерьезнее, как правило, и аллюзии такого рода прячут понадежней. Разбирая «Женский портрет» Генри Джеймса в переводе Марии (на самом деле Миры) Шерешевской, я уже отмечал обилие в нем старомодных оборотов, знакомых нам по отечественной классике: старый джентльмен потягивает у нее чай с расстановкой (намек на известную грибоедовскую строчку), другой персонаж болен сплином (явная отсылка к «Онегину»), и т.п. А вот еще один пример из другого перевода Голышева. Герой рассказа Тобиаса Вулфа «За чистую монету» в набитом автобусе чувствует, что кто-то залез к нему в карман: «Шарили весомо, грубо» (в оригинале: “The touch was heavy, crude.”). Тут невозможно не вспомнить Маяковского, и дополнительная шутка состоит в том, что по смыслу здесь напрашивается другое продолжение: «…но не зримо».
А теперь пора задать законный вопрос: да не хулиганство ли все это? Не злостное ли превышение полномочий? Мне доводилось встречать людей, которых такие переводческие вольности приводят в бешенство, но сам я считаю, что капелька подобной отчужатины вполне может пойти переводу на пользу. Ведь переведенное крылатое выражение – это мертвая или в лучшем случае полумертвая бабочка, а наше собственное – еще живая и очень даже бодрая. Такие бабочки вполне могут оживить и ваш перевод, но при одном условии: он и без того должен быть более или менее живым. Искусственный румянец на щеках трупа вряд ли добавит ему обаяния.
Если раздробить художественный текст не на отдельные слова, а на фрагменты из нескольких слов и даже целые небольшие фразы, этот словесный лом будет состоять из кусочков самого разного сорта. Наряду со стандартными словосочетаниями в нем найдутся и уникальные, изобретенные самим автором, и те, что он сознательно или бессознательно позаимствовал «из воздуха» (к примеру, эхо злободневных мемов) и у других писателей, по большей части хорошо известных его землякам. Распознать кристаллики последней разновидности довольно трудно; многие из них наверняка так и остаются незамеченными. Понимая это, некоторые смельчаки не стесняются время от времени цитировать в своих переводах наших собственных классиков.
Вот примеры. Переведя название рассказа Jeeves takes charge как «Командует парадом Дживс», Инна Бернштейн заставила Вудхауса повторить чужую шутку, хотя как юморист он и сам с усами ничуть не короче ильф-и-петровских. Однако трудно не предпочесть этот вариант вялому «Дживз берет бразды правления в свои руки»: бразды пушистые взрывая, Михаил Гилинский пренебрег одним из главных достоинств этого названия, а именно его энергичностью.
Второй пример. Герой повести «Макулатура» Буковски в переводе Виктора Голышева рассуждает так: «Я могу быть кем угодно, какая разница? Что в имени тебе моем?» (в оригинале “What’s in a name?”). Разрешая американцу цитировать Пушкина, Голышев идет на еще больший риск, чем Бернштейн. Зато получилось забавно, а ведь при переводе юмора (пусть даже черноватого, как у Буковски), если перефразировать Вольтера, все средства хороши, кроме скучного.
В книгах посерьезнее, как правило, и аллюзии такого рода прячут понадежней. Разбирая «Женский портрет» Генри Джеймса в переводе Марии (на самом деле Миры) Шерешевской, я уже отмечал обилие в нем старомодных оборотов, знакомых нам по отечественной классике: старый джентльмен потягивает у нее чай с расстановкой (намек на известную грибоедовскую строчку), другой персонаж болен сплином (явная отсылка к «Онегину»), и т.п. А вот еще один пример из другого перевода Голышева. Герой рассказа Тобиаса Вулфа «За чистую монету» в набитом автобусе чувствует, что кто-то залез к нему в карман: «Шарили весомо, грубо» (в оригинале: “The touch was heavy, crude.”). Тут невозможно не вспомнить Маяковского, и дополнительная шутка состоит в том, что по смыслу здесь напрашивается другое продолжение: «…но не зримо».
А теперь пора задать законный вопрос: да не хулиганство ли все это? Не злостное ли превышение полномочий? Мне доводилось встречать людей, которых такие переводческие вольности приводят в бешенство, но сам я считаю, что капелька подобной отчужатины вполне может пойти переводу на пользу. Ведь переведенное крылатое выражение – это мертвая или в лучшем случае полумертвая бабочка, а наше собственное – еще живая и очень даже бодрая. Такие бабочки вполне могут оживить и ваш перевод, но при одном условии: он и без того должен быть более или менее живым. Искусственный румянец на щеках трупа вряд ли добавит ему обаяния.