2150-1296-PB.pdf
Наконец вышел специальный номер о политике памяти
Вышел второй номер «Вестника РУДН. Серия: Политология» за 2026 год. Весь том посвящен политике памяти — теме, которая давно перестала быть исключительно разговором историков о прошлом.
В номере собраны очень разные сюжеты: «культура отмены» и цивилизационные конфликты, историческое прошлое в сетевом дискурсе, новые медиа, молодежь и память, мемориальные конфликты, топонимика Донбасса и Мариуполя, неоосманизм и память о Первой мировой войне в Турции, конкурирующие нарративы о бомбардировках Югославии. Отдельный блок посвящен зарубежным странам.
Номер получился сложным. И, пожалуй, это закономерно. Когда исследуешь политику памяти, довольно быстро выясняется, что речь идет не столько о прошлом, сколько о настоящем. О том, кто получает право называть события, определять героев и жертв, устанавливать памятники, менять названия улиц, вводить даты в государственный календарь и решать, какая версия истории становится удобной официальной. Поэтому часть текстов потребовала пристальной работы с формулировками и дисклеймерами. Сам процесс подготовки выпуска в каком-то смысле тоже оказался иллюстрацией того, как работает политика памяти.
Как все экспертные эксперты пишут, в этом номере вышла и моя статья — «Историческая память в Азербайджане: от общества травмы к обществу победы».
Меня интересовал довольно конкретный вопрос: что происходит с коллективной памятью общества, когда оно считает, что выиграло войну и восстановило историческую справедливость?
Азербайджан дает для такого анализа редкий материал. На протяжении десятилетий государственный нарратив строился вокруг утраты Карабаха, оккупации территорий, вынужденного переселения и травмы поражения. После войны 2020 года эта конструкция начала быстро меняться. На место общества, которое помнит потерю, приходит общество, которому предлагают помнить победу.
Но победа сама по себе еще не создает новую память. Ее необходимо институционализировать.
В статье я рассматриваю, как это происходило в Азербайджане в 2020–2025 годах: через новый календарь памятных дат, символическое освоение «возвращенных территорий» (я цитирую государственный язык, а не использую метафору), изменение топонимики, строительство музеев и мемориальных комплексов, военные парады и включение союзников в коммеморативные ритуалы. Постепенно отдельные практики складываются в достаточно цельный мемориальный режим государства-победителя.
Отдельно мне было важно показать, что такая политика памяти работает не только внутри страны. Память становится частью внешней политики. Через совместные парады, посещение символических мест, памятные церемонии и присутствие иностранных лидеров Азербайджан обозначает союзников, фиксирует новую региональную иерархию и демонстрирует собственное представление о результате конфликта.
Для описания этого процесса я использую концепт «оккупированной памяти» — памяти, которая после длительного конфликта оказывается тесно связана с территорией, ее утратой, возвращением и последующим символическим переоформлением. В азербайджанском случае хорошо видно, как контроль над территорией постепенно дополняется контролем над ее историческим описанием.
Собственно, ради этого мы и занимаемся политикой памяти. Чтобы увидеть за памятниками, музеями, календарями и переименованиями ни разу не декоративную работу с историей, а вполне современную политическую систему производства смыслов.
@inmemorych
Вышел второй номер «Вестника РУДН. Серия: Политология» за 2026 год. Весь том посвящен политике памяти — теме, которая давно перестала быть исключительно разговором историков о прошлом.
В номере собраны очень разные сюжеты: «культура отмены» и цивилизационные конфликты, историческое прошлое в сетевом дискурсе, новые медиа, молодежь и память, мемориальные конфликты, топонимика Донбасса и Мариуполя, неоосманизм и память о Первой мировой войне в Турции, конкурирующие нарративы о бомбардировках Югославии. Отдельный блок посвящен зарубежным странам.
Номер получился сложным. И, пожалуй, это закономерно. Когда исследуешь политику памяти, довольно быстро выясняется, что речь идет не столько о прошлом, сколько о настоящем. О том, кто получает право называть события, определять героев и жертв, устанавливать памятники, менять названия улиц, вводить даты в государственный календарь и решать, какая версия истории становится удобной официальной. Поэтому часть текстов потребовала пристальной работы с формулировками и дисклеймерами. Сам процесс подготовки выпуска в каком-то смысле тоже оказался иллюстрацией того, как работает политика памяти.
Как все экспертные эксперты пишут, в этом номере вышла и моя статья — «Историческая память в Азербайджане: от общества травмы к обществу победы».
Меня интересовал довольно конкретный вопрос: что происходит с коллективной памятью общества, когда оно считает, что выиграло войну и восстановило историческую справедливость?
Азербайджан дает для такого анализа редкий материал. На протяжении десятилетий государственный нарратив строился вокруг утраты Карабаха, оккупации территорий, вынужденного переселения и травмы поражения. После войны 2020 года эта конструкция начала быстро меняться. На место общества, которое помнит потерю, приходит общество, которому предлагают помнить победу.
Но победа сама по себе еще не создает новую память. Ее необходимо институционализировать.
В статье я рассматриваю, как это происходило в Азербайджане в 2020–2025 годах: через новый календарь памятных дат, символическое освоение «возвращенных территорий» (я цитирую государственный язык, а не использую метафору), изменение топонимики, строительство музеев и мемориальных комплексов, военные парады и включение союзников в коммеморативные ритуалы. Постепенно отдельные практики складываются в достаточно цельный мемориальный режим государства-победителя.
Отдельно мне было важно показать, что такая политика памяти работает не только внутри страны. Память становится частью внешней политики. Через совместные парады, посещение символических мест, памятные церемонии и присутствие иностранных лидеров Азербайджан обозначает союзников, фиксирует новую региональную иерархию и демонстрирует собственное представление о результате конфликта.
Для описания этого процесса я использую концепт «оккупированной памяти» — памяти, которая после длительного конфликта оказывается тесно связана с территорией, ее утратой, возвращением и последующим символическим переоформлением. В азербайджанском случае хорошо видно, как контроль над территорией постепенно дополняется контролем над ее историческим описанием.
Собственно, ради этого мы и занимаемся политикой памяти. Чтобы увидеть за памятниками, музеями, календарями и переименованиями ни разу не декоративную работу с историей, а вполне современную политическую систему производства смыслов.
@inmemorych