Когда мифу нужен документ
Книга «Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов», вышедшая в 2011 году в Институте археологии РАН, посвящена не только историческим подделкам. Авторы разбирают, как создается прошлое, необходимое для подтверждения определенной версии национальной или этнической истории.
Ситуация во многих рассмотренных случаях похожа. Существующих исторических источников недостаточно, чтобы обосновать древность народа, наличие собственной государственности, ранней письменности, особого цивилизационного статуса или исторических прав на территорию. Тогда появляется документ, текст или историческая конструкция, которая заполняет этот пробел.
В сборнике рассматриваются «Влесова книга», «Джагфар тарихы», «Албанская книга», мифология Триполья, необулгарские концепции, поиски останков Ивана Сусанина и другие сюжеты. Механизм примерно одинаков: существует потребность в определенной версии прошлого, появляется источник или интерпретация, которая ее подтверждает, а затем к распространению подключаются ученые, общественные движения, СМИ, издательства, региональные элиты, иногда (или чаще всего?) государственные институты. Это применимо к политике памяти без привязки к конкретной стране.
Один из самых интересных сюжетов связан с судьбой уже разоблаченной фальшивки. После доказательства подлога такой текст перестает быть источником по заявленной эпохе, но становится источником по времени своего создания. По нему можно судить о политических конфликтах, общественных ожиданиях и представлениях о том прошлом, которое конкретная группа хотела бы считать своим.
Дело не столько в качестве подделки. Важнее понять, почему в нее готовы поверить. Фальшивый источник закрепляется, когда подтверждает уже существующие представления об истории и идентичности. Научное разоблачение при этом далеко не всегда уничтожает миф. В публичной памяти он может оказаться устойчивее.
Виктор Шнирельман отдельно обращает внимание на роль профессионального сообщества. Создание национального мифа не всегда остается делом дилетантов. В процессе могут участвовать историки, археологи, филологи и сотрудники академических учреждений. Научный статус тогда работает как ресурс легитимации спорной исторической конструкции. Конфликт вокруг прошлого проходит и внутри самого экспертного сообщества.
Но критического чтения требует и сама позиция сборника. Большое внимание уделено «этнократическим движениям», региональным национализмам и национальному строительству на постсоветском пространстве. Русские, украинские, татарские, лезгинские, адыгские и другие мифологии анализируются через политизацию этничности. При этом заметно меньше говорится о сходных механизмах на государственном уровне, когда нормативную версию истории формирует уже центральная власть.
Важен и контекст выхода книги. Она появилась в 2011 году, вскоре после создания президентской комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Авторы подчеркивают независимость своего проекта от комиссии, но сама борьба, цитирую, с «фальсификацией истории» к этому времени уже тогда стала частью государственной повестки.
При этом авторы проводят принципиально важную границу между подделкой источника и интерпретацией прошлого. Спорная трактовка событий или политически мотивированный отбор фактов еще не равны изготовлению фальшивого документа. И здесь возникает вопрос, который сегодня выглядит едва ли не важнее первоначальной темы сборника: кто определяет границу между интерпретацией, мифотворчеством и фальсификацией?
Сегодня эту книгу стоит читать и как исследование производства национальных мифов, и как свидетельство российской дискуссии о прошлом конца 2000-х — начала 2010-х гг. Она показывает, как исторический источник становится ресурсом идентичности и политической легитимации.
Политика памяти редко нуждается в поддельной летописи. Чаще всего достаточно решить, какие события считать главными, какие документы публиковать, кого включать в пантеон и какая версия истории получит место в учебнике.
@inmemorych
Книга «Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов», вышедшая в 2011 году в Институте археологии РАН, посвящена не только историческим подделкам. Авторы разбирают, как создается прошлое, необходимое для подтверждения определенной версии национальной или этнической истории.
Ситуация во многих рассмотренных случаях похожа. Существующих исторических источников недостаточно, чтобы обосновать древность народа, наличие собственной государственности, ранней письменности, особого цивилизационного статуса или исторических прав на территорию. Тогда появляется документ, текст или историческая конструкция, которая заполняет этот пробел.
В сборнике рассматриваются «Влесова книга», «Джагфар тарихы», «Албанская книга», мифология Триполья, необулгарские концепции, поиски останков Ивана Сусанина и другие сюжеты. Механизм примерно одинаков: существует потребность в определенной версии прошлого, появляется источник или интерпретация, которая ее подтверждает, а затем к распространению подключаются ученые, общественные движения, СМИ, издательства, региональные элиты, иногда (или чаще всего?) государственные институты. Это применимо к политике памяти без привязки к конкретной стране.
Один из самых интересных сюжетов связан с судьбой уже разоблаченной фальшивки. После доказательства подлога такой текст перестает быть источником по заявленной эпохе, но становится источником по времени своего создания. По нему можно судить о политических конфликтах, общественных ожиданиях и представлениях о том прошлом, которое конкретная группа хотела бы считать своим.
Дело не столько в качестве подделки. Важнее понять, почему в нее готовы поверить. Фальшивый источник закрепляется, когда подтверждает уже существующие представления об истории и идентичности. Научное разоблачение при этом далеко не всегда уничтожает миф. В публичной памяти он может оказаться устойчивее.
Виктор Шнирельман отдельно обращает внимание на роль профессионального сообщества. Создание национального мифа не всегда остается делом дилетантов. В процессе могут участвовать историки, археологи, филологи и сотрудники академических учреждений. Научный статус тогда работает как ресурс легитимации спорной исторической конструкции. Конфликт вокруг прошлого проходит и внутри самого экспертного сообщества.
Но критического чтения требует и сама позиция сборника. Большое внимание уделено «этнократическим движениям», региональным национализмам и национальному строительству на постсоветском пространстве. Русские, украинские, татарские, лезгинские, адыгские и другие мифологии анализируются через политизацию этничности. При этом заметно меньше говорится о сходных механизмах на государственном уровне, когда нормативную версию истории формирует уже центральная власть.
Важен и контекст выхода книги. Она появилась в 2011 году, вскоре после создания президентской комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Авторы подчеркивают независимость своего проекта от комиссии, но сама борьба, цитирую, с «фальсификацией истории» к этому времени уже тогда стала частью государственной повестки.
При этом авторы проводят принципиально важную границу между подделкой источника и интерпретацией прошлого. Спорная трактовка событий или политически мотивированный отбор фактов еще не равны изготовлению фальшивого документа. И здесь возникает вопрос, который сегодня выглядит едва ли не важнее первоначальной темы сборника: кто определяет границу между интерпретацией, мифотворчеством и фальсификацией?
Сегодня эту книгу стоит читать и как исследование производства национальных мифов, и как свидетельство российской дискуссии о прошлом конца 2000-х — начала 2010-х гг. Она показывает, как исторический источник становится ресурсом идентичности и политической легитимации.
Политика памяти редко нуждается в поддельной летописи. Чаще всего достаточно решить, какие события считать главными, какие документы публиковать, кого включать в пантеон и какая версия истории получит место в учебнике.
@inmemorych