Мариинский.
«Дон Кихот».
Тяжелый бархат кресел. Синий, с тусклым золотом. В зале пахнет духами и чем-то старым, вечным. Сколько здесь рядов? Раз, два, три.., много.
Я прохожу на свое место. Больше половины зала китайцы.
Одни одеты нарядно, торжественно, как на праздник. Другие в футболках и кепках как на дачу.
Они улыбаются мне, кивают. Щебечут что-то на своем, делают комплименты. Я невольно ловлю их звук звонкие, высокие голоса, гортанные смешки, быстрый, почти суетливый речевой выдох.
Спустя минут десять начинается суета.
Гаснет свет.
Шумная, веселая толпа настойчиво тянется вниз. Поближе к сцене, на чужие, временно пустующие лучшие места, опаздывают зрители. Главное не упустить.
Садятся, шуршат. Тонко хрустят маленькие пластиковые бутылочки с колой.
Щёлк, щёлк... Я учу людей держать красивую паузу и звучать глубоко, а тут сплошное стаккато и хаос.
Осторожно поворачиваю голову, вижу рядом стоит капельдинер с программками в руках. И сквозь зубы шепчет гостям города: ноу фото плиииз. В антракте она мне посетует: За ними глаз да глаз! Потом тяжело вздыхает. Жалуется, что только отвернись устроят беспорядок. То снимают, то ходят.
Накал страстей происходит не только на сцене, но и за её пределами. Как равнодушно память поглощает великое искусство, фуэте, изящные декорации...
Но, зачем-то оставляет: чужую звонкую речь, тяжелый бархат кресел, святые люстры и гладкую прохладу пластиковой бутылочки в темноте. Сколько их там? Раз, два, три.., много.
«Дон Кихот».
Тяжелый бархат кресел. Синий, с тусклым золотом. В зале пахнет духами и чем-то старым, вечным. Сколько здесь рядов? Раз, два, три.., много.
Я прохожу на свое место. Больше половины зала китайцы.
Одни одеты нарядно, торжественно, как на праздник. Другие в футболках и кепках как на дачу.
Они улыбаются мне, кивают. Щебечут что-то на своем, делают комплименты. Я невольно ловлю их звук звонкие, высокие голоса, гортанные смешки, быстрый, почти суетливый речевой выдох.
Спустя минут десять начинается суета.
Гаснет свет.
Шумная, веселая толпа настойчиво тянется вниз. Поближе к сцене, на чужие, временно пустующие лучшие места, опаздывают зрители. Главное не упустить.
Садятся, шуршат. Тонко хрустят маленькие пластиковые бутылочки с колой.
Щёлк, щёлк... Я учу людей держать красивую паузу и звучать глубоко, а тут сплошное стаккато и хаос.
Осторожно поворачиваю голову, вижу рядом стоит капельдинер с программками в руках. И сквозь зубы шепчет гостям города: ноу фото плиииз. В антракте она мне посетует: За ними глаз да глаз! Потом тяжело вздыхает. Жалуется, что только отвернись устроят беспорядок. То снимают, то ходят.
Накал страстей происходит не только на сцене, но и за её пределами. Как равнодушно память поглощает великое искусство, фуэте, изящные декорации...
Но, зачем-то оставляет: чужую звонкую речь, тяжелый бархат кресел, святые люстры и гладкую прохладу пластиковой бутылочки в темноте. Сколько их там? Раз, два, три.., много.