Минутка отзывов.
"# Мараховский vs Нолан: Одиссей — укрощённый или живой?
Я не кинокритик и не филолог. Я просто прочитала ваш
текст про нолановскую «Одиссею» — и не смогла уснуть.
Вы всё построили на том, что Нолан обокрал Гомера. Но обижаться за Гомера — это как обижаться за море, что в него плюнули. Морю всё равно. И я поймала себя на мысли: а обокрали-то не его. Обокрали меня.
## Кого на самом деле подстригли
Смотрите, что вышло. Вы сами прекрасно объяснили, во что Нолан превратил Одиссея, — но, по-моему, назвали это слишком мягко. Вы говорите «травмированный goodie». А я вам как женщина скажу проще и грубее: это кастрат. И я не про метафору сейчас, я про самое буквальное. Гомеров Одиссей — мужчина в полном смысле: он спит с Цирцеей, спит с Калипсо, семь лет живёт у богини и явно не в шахматы с ней играет, а домой всё равно рвётся к своей смертной жене. Он желает, он берёт, он опасен именно этим.
А нолановскому — всё вроде бы оставили: и войну, и меч, и месть, деятельный такой, — но выдернули ровно то, что делает мужчину мужчиной. Он теперь бьёт исключительно в оборону, мстит исключительно по справедливости, убивает и тут же так убивается над трупом, что трупу впору извиниться. И, что показательно, ни одной живой постели за весь фильм — потому что желание тоже опасно, желание не бывает вежливым. Активный — и при этом импотент. В прямом смысле. Меч есть, а мужчины нет.
...Это ведь не живой человек. Живого человека вообще на экране нет — есть образец для подражания. Картинка «каким мужчине теперь можно быть»: деятельным, храбрым, сильным — но только чтоб ни на секунду не стал по-настоящему страшным, своевольным, чужим.
А ведь так не бывает. Заказ-то невыполнимый. Безопасный мужчина — импотент, а потентный — небезопасен. И это не игра слов, это одна и та же вещь, просто с двух сторон. Потенция — хоть в постели, хоть в бою, хоть в характере — это и есть способность действовать по собственной воле, а не по разрешению. То, что может тебя обнять, может и придавить; то, что желает тебя, может тебя и не спросить. Убери из мужчины опасность — и в тот же миг уходит вся его сила, вся его тяга, остаётся вежливая пустота, безобидная и никому не нужная. Оставь силу — и всё, он уже не гарантированно хороший, он живой, а живой всегда немного страшен.
Выбор простой и честный: либо сильный и опасный, либо безопасный и никакой. Третьего не выдумали. А Нолану заказали именно третье — сильного и безопасного одновременно, — и он честно попытался. И на выходе, разумеется, получился не человек, а чучело: красиво поставленное, с открытой пастью, но набитое ватой. Ровно такое, приручённое и обеззубленное, из наших мужчин сейчас и лепят. И из нас заодно.
Потому что настоящий Одиссей — я его перечитала после вашей статьи, специально — он же невыносимый. Умный до наглости, врёт всем подряд просто на всякий случай, грабит чужой город и даже не задумывается, спит с кем попало по дороге домой к жене, которую вроде как любит. И при этом живой, тёплый, свой. Я его узнаю. Я в нём узнаю мужа, брата, себя в плохой день. Он — это мы, только без тормозов и без стыдливого выражения лица.
И вот этого-то человека подстригают. Не книгу — книгу не подстрижёшь. Подстригают его самого, живого Одиссея. А раз он — это мы, то заодно подравнивают и нас.
(...)
## Почему мне это не всё равно
Знаете, что меня в вашей же статье задело сильнее всего? Про Пенелопу. Про то, что пока женщины ждут мужей с войны — с ними Пенелопа, а у ног верный Аргус.
Я это на себя примерила и вздрогнула. Пенелопа — это язык, на котором я умею объяснить саму себя.
И вот что я вам скажу от лица всех Пенелоп сразу. Двадцать лет ждут не безопасного. Двадцать лет ждут вот этого невозможного, опасного, гулящего по чужим постелям человека — потому что он живой, потому что он мужчина, потому что по нему тоскует не только сердце, но и всё остальное. Безопасного, обеззубленного, извиняющегося ждать незачем — его и провожать-то не хочется. Нельзя хотеть импотента".
