Insolarance Cult

Сталинизм — это, так сказать, метамарксизм. То есть он не только утверждает определённые марксистские доктрины, но и сам является доктриной относительно того, что это за доктрины. Энгельс в своём знаменитом замечании сравнил достижения Маркса с достижениями Дарвина. Здесь можно подчеркнуть два момента. Первый заключается в том, что эволюция видов была установлена как общая истина задолго до того, как стало возможным что-либо сказать о генетических механизмах, которые играют столь ключевую роль в объяснении эволюции. Тезис исторического материализма может быть обоснован сходным образом, при котором остаются открытыми всевозможные вопросы о том, как в ту или иную эпоху на самом деле были связаны базис и надстройка. Второй момент заключается в том, что тот факт, что прошлую историю видов не только можно, но и нужно рассматривать с точки зрения эволюции, не означает, что будущая история видов предсказуема, — поскольку мы не обязательно знаем, как экстраполировать прошлое на будущее. Кто-то может спросить: как, если мы не стремимся к предсказуемости, теория может быть когда-либо подтверждена (verified)? Ответ можно найти, прочитав «Происхождение видов». Дарвин излагает свой тезис с поразительной краткостью. Затем он рассматривает один трудный случай за другим и показывает, как на самом деле всё это можно вписать в эволюционную картину. Скольких сложных случаев (cases) будет достаточно для подтверждения его гипотезы (case)? Очевидно, что простого ответа на этот вопрос нет, но в определённый момент убеждённость становится непоколебимой. Точно так же исторический материализм утверждается через демонстрацию того объёма истории, который он делает принципиально постижимым (intelligible); и опять же, нет жёсткого правила относительно того, с какого момента такой подход становится убедительным. Более того, следует провести такое же различие между нашей способностью видеть законы развития в прошлом и нашей неспособностью экстраполировать их на будущее. Неспособность экстраполировать? Разве марксизм — это прежде всего не предсказание, не вопрос о том, что будет дальше в истории?

Предсказуемость, которую предлагал сталинизм, основывалась на его концепции механической связи между базисом и надстройкой. Но у Маркса отношения между базисом и надстройкой в основе своей не только не механические, но даже не причинно-следственные. Что может ввести в заблуждение, так это гегелевская терминология Маркса. Маркс, конечно, говорит о базисе, «определяющем» надстройку, и о «соответствии» между ними. Но читатель «Логики» Гегеля поймёт, что то, что постулирует Маркс, следует понимать через то, каким образом природа понятия данного класса может, например, определять понятие принадлежности к этому классу. Экономический базис, способ производства, задаёт каркас, внутри которого возникает надстройка — набор отношений, в рамках которых могут развиваться человеческие взаимоотношения. Он является ядром человеческих взаимоотношений, из которого вырастает всё остальное. Экономический базис общества — это не его инструменты, а люди, которые сотрудничают, используя эти конкретные инструменты так, как того требует их применение; надстройка же состоит из общественного сознания, сформированного этим сотрудничеством, и форм этого сотрудничества. Понять это — значит отвергнуть принцип «цель оправдывает средства», поскольку не может быть и речи о создании экономического базиса как средства для социалистической надстройки. Создавая базис, мы создаём и надстройку. Существует не два вида деятельности, а один. Более того, бесполезно рассматривать доктрину о том, что базис определяет надстройку, как общую формулу, как это делал сталинизм. Ибо разница между одной формой общества и другой заключается не только в различии базиса и соответствующей ему надстройки, но и в том, как базис соотносится с надстройкой. И решающий характер перехода к социализму состоит не в том, что это изменение экономического базиса, а в том, что это революционное изменение отношения надстройки к базису. То освобождение, которое Маркс описывает как завершение предыстории и начало истории, — это освобождение наших взаимоотношений от той детерминации и тех ограничений, которые до сих пор накладывались на них.

Из статьи «Аласдер Макинтайр. Заметки из нравственной глуши».