Сферический единорог в вакууме
Лето стояло полное, как надутый пузырь в желудке коровы, пасущейся на амброзии. Луга тянулись вширь, как идеал в головах комиссаров — зеленые, с пряным запахом справедливости и немного перегретого фотосинтеза. Над каждой травинкой висел свет, над каждым цветком — звук. Пчёлы работали на износ, но с лицом, полным счастья, словно знали, что их показывают по центральному каналу. Бабочки — декоративные, но не бесполезные: носили пыльцу и радость. А единороги… Ах, единороги.
Они были разные: белые, розовые, даже один с бежевым омбре по хребту, как будто дизайнер слегка перебрал с визуалом. Паслись, играли, тыкались рогами в мячики из тумана. Мир был закончен, как хорошо сверстанная витрина — ничего лишнего, но и свободы тоже не предполагалось.
И вот по небу, как по линейке, двигалась комиссия реинтеграторов. В центре, в фиолетовом облаке мягкой автократии, летела Дама Пик. Она не махала рукой — это было бы слишком. Она глядела, как государственный гимн, но с макияжем. Её образ был химически выверен: ресницы Собчак, походка Кабаевой, тональность Канделаки и аргументация Мизулиной. Сама — не человек, а голографическая уверенность в том, что других вариантов нет.
— Почему у вас вот этот единорог без улыбки? — спрашивал серый реинтегратор с блокнотом.
— Он, наверное, думал, — отвечала Дама Пик, — но мы уже работаем над этим. Следующее поколение будет думать счастливее.
Смех, аплодисменты, кивки. Даже не важно, что сказала. Главное — как.
И когда они прошли, один из единорогов, скромный, но упрямый, по кличке Глиптикон, посмотрел вверх и в следующий миг он сорвался с места. Прыжок — выше летающих турникетов. Рывок — за край невидимого купола. И — ура, свобода! Космос! Без бабочек, без регламента, без утренней гимнастики.
Но внезапно — *флоп* — и от перепада давлений его тело раздувает до шарообразного абсурда. Только уши и копыта торчат, как ироничные кавычки к его свободе. Глиптикон дрейфовал в вакууме, сферический и беспомощный, как философ в зоне милитаризации. Ни луга, ни направления. Только пустота и он сам — размечтавшийся без плана побега.
В этот момент воздух чуть дрогнул — как будто вселенная икнула. Прямо рядом с ним открылся Портал, из которого высунулась голова с фуражкой.
— Какого хрена? — спросила голова. — Это чьё?
Сзади донёсся голос:
— Товарищ полковник, это, возможно, внештатный единорог. Бюджетом не предусмотрен.
Полковник выругался на чём-то старославянском, после чего из портала выплыла летающая тарелка. Он зацепил Глиптикона на магнитный буксир, и началась обратная транспортировка. По мере приближения к планете давление росло, форма восстанавливалась, рог снова стал острым, но взгляд остался сферическим — он уже знал, что луг это не всё.
На обратной стороне поляны полковник вытащил из внутреннего кармана стрекозу. Сторожевая. Опытная. Её крылья были прозрачны, как слежка, а глаза — как доступ к реестру граждан.
— Летай, родная. Следи, чтобы больше никто не шастал.
Она кивнула и взмыла вверх, запеленговав Глиптикона как потенциально нестабильного.
Луг снова утонул в тишине и порядке. Пчёлы жужжали, бабочки махали, стрекоза парила, делая круги строго по протоколу.
Глиптикон смотрел на всё это и думал: возможно, единственный способ сохранить форму — оставаться внутри. Но внутри чего — он уже не был уверен.
Лето стояло полное, как надутый пузырь в желудке коровы, пасущейся на амброзии. Луга тянулись вширь, как идеал в головах комиссаров — зеленые, с пряным запахом справедливости и немного перегретого фотосинтеза. Над каждой травинкой висел свет, над каждым цветком — звук. Пчёлы работали на износ, но с лицом, полным счастья, словно знали, что их показывают по центральному каналу. Бабочки — декоративные, но не бесполезные: носили пыльцу и радость. А единороги… Ах, единороги.
Они были разные: белые, розовые, даже один с бежевым омбре по хребту, как будто дизайнер слегка перебрал с визуалом. Паслись, играли, тыкались рогами в мячики из тумана. Мир был закончен, как хорошо сверстанная витрина — ничего лишнего, но и свободы тоже не предполагалось.
И вот по небу, как по линейке, двигалась комиссия реинтеграторов. В центре, в фиолетовом облаке мягкой автократии, летела Дама Пик. Она не махала рукой — это было бы слишком. Она глядела, как государственный гимн, но с макияжем. Её образ был химически выверен: ресницы Собчак, походка Кабаевой, тональность Канделаки и аргументация Мизулиной. Сама — не человек, а голографическая уверенность в том, что других вариантов нет.
— Почему у вас вот этот единорог без улыбки? — спрашивал серый реинтегратор с блокнотом.
— Он, наверное, думал, — отвечала Дама Пик, — но мы уже работаем над этим. Следующее поколение будет думать счастливее.
Смех, аплодисменты, кивки. Даже не важно, что сказала. Главное — как.
И когда они прошли, один из единорогов, скромный, но упрямый, по кличке Глиптикон, посмотрел вверх и в следующий миг он сорвался с места. Прыжок — выше летающих турникетов. Рывок — за край невидимого купола. И — ура, свобода! Космос! Без бабочек, без регламента, без утренней гимнастики.
Но внезапно — *флоп* — и от перепада давлений его тело раздувает до шарообразного абсурда. Только уши и копыта торчат, как ироничные кавычки к его свободе. Глиптикон дрейфовал в вакууме, сферический и беспомощный, как философ в зоне милитаризации. Ни луга, ни направления. Только пустота и он сам — размечтавшийся без плана побега.
В этот момент воздух чуть дрогнул — как будто вселенная икнула. Прямо рядом с ним открылся Портал, из которого высунулась голова с фуражкой.
— Какого хрена? — спросила голова. — Это чьё?
Сзади донёсся голос:
— Товарищ полковник, это, возможно, внештатный единорог. Бюджетом не предусмотрен.
Полковник выругался на чём-то старославянском, после чего из портала выплыла летающая тарелка. Он зацепил Глиптикона на магнитный буксир, и началась обратная транспортировка. По мере приближения к планете давление росло, форма восстанавливалась, рог снова стал острым, но взгляд остался сферическим — он уже знал, что луг это не всё.
На обратной стороне поляны полковник вытащил из внутреннего кармана стрекозу. Сторожевая. Опытная. Её крылья были прозрачны, как слежка, а глаза — как доступ к реестру граждан.
— Летай, родная. Следи, чтобы больше никто не шастал.
Она кивнула и взмыла вверх, запеленговав Глиптикона как потенциально нестабильного.
Луг снова утонул в тишине и порядке. Пчёлы жужжали, бабочки махали, стрекоза парила, делая круги строго по протоколу.
Глиптикон смотрел на всё это и думал: возможно, единственный способ сохранить форму — оставаться внутри. Но внутри чего — он уже не был уверен.