🎭 ТЕАТРАЛЬНЫЙ БУЛЬВАР — 2026
«Записки профессионального зрителя»
Очерк №12/12 — «Двенадцать»
Этот очерк — постскриптум. P.S. ко всей серии. И я не мог не закольцевать тему двенадцати— она сама взяла меня за рукав и не отпустила. Судите сами: двенадцать очерков я написал про это лето. Двенадцать месяцев теперь между нами и новым маем. Двенадцать свечей горят на афише выше. И Блок, которого я перечитывал в ночь демонтажа, встретил меня ровно «Двенадцатью». Когда цифры сходятся так — это уже не совпадение. Это сюжет. Так что вот она, последняя глава. Постскриптум, который оказался главным.
Я прошёл по Театральному сегодня. Чистопрудному. Ночью.
Всё разобрано. О театре — ни следа. Ни ферм, ни подушек, ни одной афиши. Убрали даже цветочные кадки — будто лето здесь не просто кончилось, а было стёрто. Темно. Пустые улицы. Ветер гонит листья по асфальту, на котором ещё три недели назад сидели плечом к плечу.
Что это было? Сон?
92 дня. Шестьсот спектаклей. Попугай на плече. Тётечки в дождевиках. Смех до слёз на «Чехов-Фарше». Красная линия через весь город. Неужели всё это просто… не было?
А из темноты навстречу — уже другие. Алкоголики и маргиналы, которые бродят по опустевшему бульвару и пристают к прохожим. Те самые, что летом терялись в постановках на ВТБ и казались частью сценографии. Сценографии больше нет. И этот иммерсив, скажем прямо, опасен для жизни, если в него вовлечься. Ночной бульвар предлагает только один иммерсивный формат — иммерсивный переход. Берегите себя: после бульвара снова начинается бульвар. Настоящий. Непрограммный.
Центр города отброшен назад в историю. Будто и не было ничего. Будто Москва три месяца не была сценой.
И я иду. И считаю. Один. Два. Три… Двенадцать.
У Михалкова двенадцать запирались в зале и спорили до вердикта. У Блока двенадцать шли сквозь вьюгу, не зная, куда их ведёт. Мои двенадцать идут сквозь сентябрьскую темноту — и знают точно: к 30 мая 2027 года.
У Блока впереди колонны шёл тот, кого никто не ждал увидеть. У моих двенадцати впереди — попугай.
Я вижу его в самом конце бульвара, на забытом режиссёрском стуле. Того самого. С плеча девушки в алом платье. Сбежал он или остался досмотреть до конца — не знаю. Но он здесь: последний актёр на разобранной сцене.
Он смотрит на меня одним глазом. Я на него — двумя.
И вдруг в темноту, в пустоту, в воющий ветер опустевшего бульвара он каркает — хрипло, чужим голосом, голосом всего прошедшего лета:
— Браво!
Это были последние аплодисменты сезона. Больше аплодировать было некому.
А может ли ещё быть так, как было? Или лучше? Или «лучше» уже невозможно — потому что выше того, что мы прожили этим летом, не прыгнуть?
Верим. Всё будет. Будет лучше! Потому что город, который научился сидеть плечом к плечу на подушках, не разучится. Потому что тётечка, державшая места подругам, вернётся за ними. Потому что лето кончается, когда смолкают аплодисменты.
А кто-то ещё аплодирует.
Значит — лето живо. А мы идём дальше!
До встречи на бульваре. В мае.
🪜естница Яковлева
Мы идем дальше
«Записки профессионального зрителя»
Очерк №12/12 — «Двенадцать»
Этот очерк — постскриптум. P.S. ко всей серии. И я не мог не закольцевать тему двенадцати— она сама взяла меня за рукав и не отпустила. Судите сами: двенадцать очерков я написал про это лето. Двенадцать месяцев теперь между нами и новым маем. Двенадцать свечей горят на афише выше. И Блок, которого я перечитывал в ночь демонтажа, встретил меня ровно «Двенадцатью». Когда цифры сходятся так — это уже не совпадение. Это сюжет. Так что вот она, последняя глава. Постскриптум, который оказался главным.
Я прошёл по Театральному сегодня. Чистопрудному. Ночью.
Всё разобрано. О театре — ни следа. Ни ферм, ни подушек, ни одной афиши. Убрали даже цветочные кадки — будто лето здесь не просто кончилось, а было стёрто. Темно. Пустые улицы. Ветер гонит листья по асфальту, на котором ещё три недели назад сидели плечом к плечу.
Что это было? Сон?
92 дня. Шестьсот спектаклей. Попугай на плече. Тётечки в дождевиках. Смех до слёз на «Чехов-Фарше». Красная линия через весь город. Неужели всё это просто… не было?
А из темноты навстречу — уже другие. Алкоголики и маргиналы, которые бродят по опустевшему бульвару и пристают к прохожим. Те самые, что летом терялись в постановках на ВТБ и казались частью сценографии. Сценографии больше нет. И этот иммерсив, скажем прямо, опасен для жизни, если в него вовлечься. Ночной бульвар предлагает только один иммерсивный формат — иммерсивный переход. Берегите себя: после бульвара снова начинается бульвар. Настоящий. Непрограммный.
Центр города отброшен назад в историю. Будто и не было ничего. Будто Москва три месяца не была сценой.
И я иду. И считаю. Один. Два. Три… Двенадцать.
У Михалкова двенадцать запирались в зале и спорили до вердикта. У Блока двенадцать шли сквозь вьюгу, не зная, куда их ведёт. Мои двенадцать идут сквозь сентябрьскую темноту — и знают точно: к 30 мая 2027 года.
У Блока впереди колонны шёл тот, кого никто не ждал увидеть. У моих двенадцати впереди — попугай.
Я вижу его в самом конце бульвара, на забытом режиссёрском стуле. Того самого. С плеча девушки в алом платье. Сбежал он или остался досмотреть до конца — не знаю. Но он здесь: последний актёр на разобранной сцене.
Он смотрит на меня одним глазом. Я на него — двумя.
И вдруг в темноту, в пустоту, в воющий ветер опустевшего бульвара он каркает — хрипло, чужим голосом, голосом всего прошедшего лета:
— Браво!
Это были последние аплодисменты сезона. Больше аплодировать было некому.
А может ли ещё быть так, как было? Или лучше? Или «лучше» уже невозможно — потому что выше того, что мы прожили этим летом, не прыгнуть?
Верим. Всё будет. Будет лучше! Потому что город, который научился сидеть плечом к плечу на подушках, не разучится. Потому что тётечка, державшая места подругам, вернётся за ними. Потому что лето кончается, когда смолкают аплодисменты.
А кто-то ещё аплодирует.
Значит — лето живо. А мы идём дальше!
До встречи на бульваре. В мае.
🪜естница Яковлева
Мы идем дальше