1 марта 1887 года. По Невскому проспекту шагает молодой человек в поношенном пальто. Локтем он прижимает к ребрам цилиндр, оклеенный черным коленкором. Внутри — фунты динамита и свинцовые пули, начиненные стрихнином. Через несколько минут здесь должна проехать карета императора Александра III, и юноша готов шагнуть под копыта царских коней.
В советских учебниках эту драму назовут «делом Александра Ульянова» — старшего брата Ленина. Человеком, вызвавшимся стать первым метальщиком, был 21-летний уроженец Кубани Пахомий Андреюшкин.
Пахомий родился в станице Медведовской. Ребенок был незаконнорожденным: об отце знал лишь то, что это был «богатый грек», а мать, Татьяна Лысикова, числилась рязанской крестьянкой. В поисках пропитания они перебрались в Екатеринодар. Жили в каморке у Старого базара (ныне — сквер Дружбы народов). Неграмотная мать торговала битой птицей и отдавала за учебу сына последнюю копейку. Пахомий платил той же преданностью: видя слезы матери, он уже с 4-го класса войсковой гимназии полностью содержал себя сам частными уроками.
По сословию Андреюшкин числился крестьянином, но в душе упрямо считал себя казаком. В 17 лет он даже бросил гимназию, чтобы уйти на военную службу, но попытка сорвалась. Позже из-за тяжелой болезни глаз он девять месяцев не мог читать и писать, однако вернулся за парту и сдал экзамены на отлично.
Его революционный путь начался не в столице. В Екатеринодаре вел агитацию ссыльный народоволец Иннокентий Концевич. Гимназист Андреюшкин попал под его влияние, ушел из дома и поселился у наставника на Полицейской (ныне — улица Гоголя). Там Пахомий читал Чернышевского, создал гимназическое «Общество саморазвития» и стал хранителем тайной библиотеки. Когда одного из кружковцев арестовали, а его квартиру опечатали, Пахомий проявил феноменальную дерзость: он потребовал пустить его за вещами и вынес запрещенные книги прямо из-под носа сыщиков.
В 1886 году Пахомий уехал в Петербург. Он мечтал стать врачом, спасать жизни, но в Военно-медицинской академии не оказалось мест. Чтобы не возвращаться домой, он поступил на физмат университета. Жил впроголодь в сырой съемной комнате, ходил в пальто умершего земляка и примкнул к радикальному кружку столицы — «Землячеству донцов и кубанцев».
Пока другие студенты тонули в теоретических спорах, Пахомий требовал дела: «Все слова да слова, а дела нет! Надо хоть практически готовиться!»
Настоящее «дело» не заставило себя ждать. 17 ноября полиция и конные казаки жестко пресекли шествие студентов к могиле Добролюбова. Пахомия ненадолго задержали, но репрессии лишь подлили масла в огонь. Ответом учащейся молодежи стало подпольное воззвание, написанное Александром Ульяновым, а Андреюшкин взял на себя его печать — под покровом ночи размножил 150 листовок.
Когда Александр Ульянов и Петр Шевырев начали собирать «Террористическую фракцию «Народной воли», лучшего кандидата в метальщики было не найти. Шевырев предложил Пахомию цианистый калий на случай пыток, но кубанец вспыхнул от обиды: «Как? Я не смогу за себя поручиться? Разве я не казак?!» Яд он отверг.
С января 1887 года комната Пахомия стала лабораторией. Вместе со студентом-донцом Василием Генераловым они вручную варили концентрированную азотную кислоту на спиртовках, отливали пули и начиняли их ядом. Одну из бомб замаскировали под медицинский справочник.
Связь с родиной он держал через екатеринодарскую учительницу Анну Сердюкову. В видимой части писем он звал ее замуж, а между строк молоком выводил: «Должно быть покушение на государя. Я в числе метальщиков. Смотрите, не влопайтесь!»
Слежка настигла их в конце февраля. 1 марта полиция скрутила метальщиков прямо на тротуаре Невского. На суде Пахомий отказался от адвоката и защищал земляков, бросив судьям в лицо: «Просьбу о снисхождении считаю позором тому знамени, которому служил».
8 мая 1887 года в Шлиссельбургской крепости вырос эшафот. Перед казнью Пахомий отказался от исповеди, обнял товарищей и за секунду до того, как палач накинул мешок, крикнул в предрассветный туман: «Да здравствует «Народная воля!»
В советских учебниках эту драму назовут «делом Александра Ульянова» — старшего брата Ленина. Человеком, вызвавшимся стать первым метальщиком, был 21-летний уроженец Кубани Пахомий Андреюшкин.
Пахомий родился в станице Медведовской. Ребенок был незаконнорожденным: об отце знал лишь то, что это был «богатый грек», а мать, Татьяна Лысикова, числилась рязанской крестьянкой. В поисках пропитания они перебрались в Екатеринодар. Жили в каморке у Старого базара (ныне — сквер Дружбы народов). Неграмотная мать торговала битой птицей и отдавала за учебу сына последнюю копейку. Пахомий платил той же преданностью: видя слезы матери, он уже с 4-го класса войсковой гимназии полностью содержал себя сам частными уроками.
По сословию Андреюшкин числился крестьянином, но в душе упрямо считал себя казаком. В 17 лет он даже бросил гимназию, чтобы уйти на военную службу, но попытка сорвалась. Позже из-за тяжелой болезни глаз он девять месяцев не мог читать и писать, однако вернулся за парту и сдал экзамены на отлично.
Его революционный путь начался не в столице. В Екатеринодаре вел агитацию ссыльный народоволец Иннокентий Концевич. Гимназист Андреюшкин попал под его влияние, ушел из дома и поселился у наставника на Полицейской (ныне — улица Гоголя). Там Пахомий читал Чернышевского, создал гимназическое «Общество саморазвития» и стал хранителем тайной библиотеки. Когда одного из кружковцев арестовали, а его квартиру опечатали, Пахомий проявил феноменальную дерзость: он потребовал пустить его за вещами и вынес запрещенные книги прямо из-под носа сыщиков.
В 1886 году Пахомий уехал в Петербург. Он мечтал стать врачом, спасать жизни, но в Военно-медицинской академии не оказалось мест. Чтобы не возвращаться домой, он поступил на физмат университета. Жил впроголодь в сырой съемной комнате, ходил в пальто умершего земляка и примкнул к радикальному кружку столицы — «Землячеству донцов и кубанцев».
Пока другие студенты тонули в теоретических спорах, Пахомий требовал дела: «Все слова да слова, а дела нет! Надо хоть практически готовиться!»
Настоящее «дело» не заставило себя ждать. 17 ноября полиция и конные казаки жестко пресекли шествие студентов к могиле Добролюбова. Пахомия ненадолго задержали, но репрессии лишь подлили масла в огонь. Ответом учащейся молодежи стало подпольное воззвание, написанное Александром Ульяновым, а Андреюшкин взял на себя его печать — под покровом ночи размножил 150 листовок.
Когда Александр Ульянов и Петр Шевырев начали собирать «Террористическую фракцию «Народной воли», лучшего кандидата в метальщики было не найти. Шевырев предложил Пахомию цианистый калий на случай пыток, но кубанец вспыхнул от обиды: «Как? Я не смогу за себя поручиться? Разве я не казак?!» Яд он отверг.
С января 1887 года комната Пахомия стала лабораторией. Вместе со студентом-донцом Василием Генераловым они вручную варили концентрированную азотную кислоту на спиртовках, отливали пули и начиняли их ядом. Одну из бомб замаскировали под медицинский справочник.
Связь с родиной он держал через екатеринодарскую учительницу Анну Сердюкову. В видимой части писем он звал ее замуж, а между строк молоком выводил: «Должно быть покушение на государя. Я в числе метальщиков. Смотрите, не влопайтесь!»
Слежка настигла их в конце февраля. 1 марта полиция скрутила метальщиков прямо на тротуаре Невского. На суде Пахомий отказался от адвоката и защищал земляков, бросив судьям в лицо: «Просьбу о снисхождении считаю позором тому знамени, которому служил».
8 мая 1887 года в Шлиссельбургской крепости вырос эшафот. Перед казнью Пахомий отказался от исповеди, обнял товарищей и за секунду до того, как палач накинул мешок, крикнул в предрассветный туман: «Да здравствует «Народная воля!»