Демография против свободыКак медианный возраст определяет политическую системуВ политологии давно описан феномен «молодёжного бугра» (youth bulge), показывающий, что политическая судьба любого государства определяется не столько идеологическими лозунгами, сколько его медианным возрастом. Страны с молодым населением (медиана 15–25 лет) предрасположены к социо-политическим взрывам и потрясениям.
Здесь соединяются биологические и экономические причины: избыток молодых мужчин, у которых нет ни собственности, ни стабильной работы, создает идеальное горючее для радикальных перемен. Им нечего терять. Именно поэтому великие исторические вехи, от американской Революции 1776 до «Арабской весны», вершились обществами «молодых и злых». Молодёжь во все времена оставалась главной движущей силой борьбы за свободу просто потому, что физически могла себе позволить рисковать на баррикадах, не будучи связанной обязательствами и страхом потери накопленного. Политолог Ричард Чинкотта вывел железную закономерность: ни одна страна в мире с медианным возрастом выше 35 лет не смогла совершить успешную насильственную революцию.
С этой точки зрения ползучая авторитаризация власти в России конца девяностых и нулевых годов была процессом почти неизбежным, предопределённым демографически. Нас часто убеждают, что страна свернула «не туда» из-за ошибок отдельных личностей или случайных политических рокировок, но сухая демографическая статистика говорит об обратном.
К началу XXI века российское общество стремительно повзрослело и перешагнуло критическую отметку медианного возраста. Постаревшее, травмированное экономическими реформами население подсознательно сформировало колоссальный запрос на консерватизм, предсказуемость и безопасность.
Если мы будем искать страну, которая реально была старой (медианный возраст далеко за 35, а лучше под 40 лет) и при этом успешно, мирно эволюционировала из жесткой автократии в полноценную демократию... Мы её не найдем. Все «бескровные» успехи XX века — это успехи наций, которые находились на пике своей демографической молодости или в процессе её плавного перехода. Единственный пограничный кейс, который сейчас пытается нащупать политология — Тайвань. Тайвань де-факто стал окончательной демократией в 1990-х, когда его медианный возраст дополз до 32–34 лет. Но и там фундамент закладывался буйными студенческими протестами («Дикие лилии» 1990 года), когда на площади выходили 20-летние.
Однако главная драма заключается в том, что этот институциональный кризис, который мы сегодня так остро и болезненно ощущаем в России, вовсе не является сугубо нашей национальной аномалией. В обозримом будущем он должен неизбежно накрыть все развитые демократии мира.
Западная цивилизация, от Европы до США, а также технологические гиганты Азии вроде Японии и Южной Кореи, стремительно движутся по тому же демографическому треку. Старение избирателя неизбежно деформирует классические демократические институты. Когда в государстве дедушек и бабушек становится больше, чем внуков, фокус политики смещается от развития, инноваций и свободы к удержанию статус-кво и раздуванию социальных обязательств. Стареющий западный электорат точно так же, как когда-то российский, начинает требовать от своих правительств защиты от любых рисков, расширения регуляторного контроля и гарантий безопасности в ущерб базовым свободам. Демократии постепенно превращаются в неповоротливые, обременённые долгами социальные государства, готовые закручивать гайки ради сохранения комфорта угасающего большинства.
Не смотря на неутешительные выводы, автор не пытается ввергнуть читателя в апатию и бездействие. Нам всё ещё необходимо пробовать преодолеть навязанную государством атомизацию, опираться на добровольную самоорганизацию и держаться вместе во враждебном окружении. Даже в противовес мировым тенденциям.
Потому что свобода того стоит.
Вступайте в ЛПР.🦌 Либертарианцы Нижнего
