Горе имеем сердца

Притча о талантах: другая грань

В притче о талантах часто видят простую мораль о способностях: мол, надо развивать свои дары, а закапывать их в землю - грех. Всё так. Но за этим привычным слоем есть ещё одна грань, более глубокая и тонкая. Трагедия третьего раба - это не просто лень. Это трагедия отчуждения, трагедия на уровне самого бытия.
Первые двое точно не чувствовали себя подневольными наёмниками, отбывающими чужую повинность. Получив серебро, они приняли не опасный груз, за который страшно отвечать головой, а приглашение войти в общее дело. И самое главное - они находили смысл и радость в самом процессе труда. Как в духовной жизни: молитва ценна сама по себе как живая встреча, пространство предельной честности, без необходимости виртуозных сложноподчиненных предложений. Первые рабы действовали свободно и увлечённо, не из-под палки. Для них награда ,,войди в радость господина твоего,, стала естественным продолжением того, чем они уже жили: они уже были внутри этого пространства, соработниками, а не чужаками.
А любой живой труд - это риск. Рискнуть доверенным сокровищем способен лишь тот, кто по-настоящему доверяет. Это не легкомыслие и не расчёт, что ,,всё равно простят,,. Это сыновняя смелость действовать. Они шли на риск, потому что знали сердце хозяина: искреннее горение, живое участие и верность для него бесконечно дороже сухого, формального отчёта.
Третьему же рабу, чтобы сделать хоть шаг, нужно было мучительно себя заставлять. Но ради кого и ради чего пересиливать себя, если внутри нет отклика? Если господин для него инородный объект! Он решил просто не напрягаться и выбрал сущностное отстранение. Он заранее выстроил глухую стену: ,,это твоё, а не моё, я здесь посторонний,,. Закопать талант - значит законсервировать дар, лишь бы он не ожил и не потребовал душевных сил, доверия и открытости. Его фраза ,,вот тебе твоё,, - холодный язык юридической дистанции. Он вернул талант, чем наотрез отказался впустить господина в свою жизнь.
И тут открывается самое горькое: этот раб так и не узнал, каков его господин на самом деле. Он сконструировал себе ложный образ - жестокого тирана, который ,,жнёт, где не сеял,,. Но откуда он это взял? Хозяин только что доверил огромные состояния, проявив поразительную щедрость к каждому, без расписок и залогов. Раб просто спроецировал на господина собственную внутреннюю сухость и закрытость. Сам придумал себе страшного деспота, сам испугался этой выдумки и этим страхом оправдал своё оцепенение.
Ответ господина удивительно точен. Он не соглашается с клеветой, но принимает ту логику, которую раб сам себе навязал: ,,Если ты и правда считал меня столь требовательным и суровым, почему не поступил по логике этого страха? Где хотя бы малая попытка что-то сделать?,,
Здесь вся защита раба рассыпается. Его ,,страх,, оказался просто удобным психологическим алиби, чтобы не трудиться, не рисковать и никого не любить. Он судится не гневом господина, а собственным судом. И ,,тьма внешняя,, оказывается не столько наказанием извне, это не место ссылки, это состояние ума , естественный итог его собственного выбора: он всю жизнь сознательно стоял снаружи, боясь переступить порог доверия, войти внутрь, туда, где любят, рискуют и прощают.

Заупокойные проповеди.

Закреплю ещё одну мысль, которую я тоже произношу на погребениях в связке с известной притчей о двух младенцах в материнской утробе.
Один говорит другому:
— Слушай, а ведь после родов есть жизнь. Там огромный мир! Там столько света, цветов, звуков, ароматов, пространства… Мы увидим Маму и Папу!
Второй крутит пальцем у виска:
— Что за глупости? Посмотри вокруг: вот наш мир, наши стенки, пуповина. Оттуда еще никто не возвращался! А Мама — это просто сказка.
— Но я же чувствую ее присутствие, — спорит первый. — Я слышу, как с нами говорят…
— Да брось, — отмахивается второй. — Это звуки пищевода, кишечник урчит, сердце резонирует, а тебе кажется, что с тобой кто-то разговаривает.
Человеку у гроба кажется, что он — тот самый второй, «рассудительный» младенец. Рассудок выносит безапелляционный вердикт: вот только что человек дышал, двигался, говорил — а сейчас лежит неподвижно. Глаза закрыты, пульса нет. «Объективно» жизнь закончилась, существование прекратилось. Мы верим только тому, что способны зарегистрировать наши органы чувств прямо здесь и сейчас.
Но насколько вообще объективна наша хваленая объективность?
Посмотрите сейчас на небо. Солнце светит, заливает землю теплом, жизнь идет своим чередом. Для наших глаз и кожи оно существует прямо сейчас, в эту секунду. Но свет от него идет до Земли около восьми минут. Если представить, что восемь минут назад звезда погасла или просто исчезла, мы всё еще будем греться в ее лучах, земля продолжит лететь по привычной траектории, и для нашего восприятия мир останется прежним. Наша личная «очевидность» отстает от реальности бытия.
Если наш физический аппарат восприятия так ограничен даже в масштабах обычной астрономии, с какой стати мы берем на себя смелость утверждать, что со смертью тела исчезает сама личность?
Ни один пастырь, ни один богослов не разложит вам посмертие по полочкам и не нарисует точную карту того мира. Но даже трезвое наблюдение за устройством этой вселенной должно как минимум заставить нас поставить жирный знак вопроса:

«А точно ли я имею право утверждать, что за пределами моей „утробы“ ничего нет?»

И тогда в пространство этого вопрошания сможет войти Воскресший Христос, давая Великую надежду.

Прежде чем прочитать пост, посмотрите НЕхристианский фильм Кристофера Нолана ,,Начало,,.


В финале главный герой в роли Ди Каприо крутит на столе металлический волчок — свой тотем. Если упадет — мир реален. Если продолжит крутиться — это сон, иллюзия. Он годами жил в паранойе, пытаясь рассудком ухватиться за гарантию подлинности бытия.
Но в финале происходит главное: он запускает волчок, видит своих детей — и… просто уходит к ним. Не дожидаясь ответа. Он делает волевой выбор: перестать проверять реальность на прочность и начать жить, выбрав любовь вместо доказательств.
Я часто вспоминаю эту сцену, когда мы молимся об усопших.
Стоя у гроба или на панихиде, мы упираемся лицом в глухую стену неизвестности. Рассудок немедленно начинает требовать гарантий: «А слышат ли они?», «А где сейчас эта душа?», «А дойдет ли моя молитва?»
Нам мучительно хочется увидеть падающий волчок — получить очевидный знак, пощупать вечность руками, успокоить свою тревогу очевидным ответом. Кажется, дай нам Бог такую гарантию, и молиться стало бы проще.
Но в том и суть, что вера — это не знание. Знание пассивно: факты не требуют от нас мужества. А молитва за тех, кто ушел за грань, — это чистое волевое усилие.
Это отказ гипнотизировать взглядом свои страхи и сомнения. Это смелость отвернуться от бесконечно крутящегося волчка рассудка и сделать шаг навстречу непостижимому Богу.
Мы не знаем деталей того, как устроена вечность. Но, произнося «Упокой, Господи…», мы совершаем дерзновенный акт доверия: отпускаем любимого человека из своих слабых рук в руки Того, Кто победил смерть.

https://azbyka.ru/otechnik/Vasilij_Velikij/Besedi/22
Всем советую к прочтению обращение к юношам святителя Василия! А потом - текст ниже. Многие переживают, что я подобными постами об "Игре престолов" занимаюсь распространением грязи и блуда, вместо того чтобы предлагать что-то высокое, великое, духовное. Но, видимо, они читают какие-то свои буквы. Я же предлагаю к прочтению Великого. Все красиво от нашего незнания, но чем руководствовался свт.Василий в "Беседа 22. К юношам о том, как получать пользу из языческих сочинений" - предлагая читать языческих мудрецов. Он научает лучшему и предлагает выбирать, но что есть у этих мудрецов… с чем мы столкнемся когда начнем их неЧИТАТЬ…
Диоген - мастурбировал на людях, справлял нужду прямо в театре. Он постоянно рукоблудствовал на глазах у всех, приговаривая: "О, если бы можно было так же утолить голод, просто потирая живот!"
Платон - идея общности жен и детей, ради государственной селекции.
«Лучшие мужчины должны как можно чаще совокупляться с лучшими женщинами, а худшие, напротив, с самыми худшими... потомство лучших мужчин и женщин следует воспитывать, а потомство худших — нет, если мы хотим, чтобы наше стадо было самым отборным».
Воспевание педерастии как возвышенной любви.
«Эрот же Афродиты небесной восходит к богине, которая, во-первых, причастна только к мужскому началу, но никак не к женскому, — недаром это любовь к юношам... Кто вдохновлен этой любовью, тот обращается к мужскому полу, отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено бóльшим умом»
Пифагор – переселение душ ( смешно для современного человека, но он серьезно).
...воздерживаться от бобов, потому что от них в животе много ветров, а стало быть, они более всего причастны к душевному дыханию...»
Однажды, проходя мимо щенка, которого избивали, он [Пифагор], говорят, сжалился и сказал такие слова: "Перестань, не бей его! Это душа моего друга, я узнал ее, услышав голос"
Солон - легализация проституции и открытие государственных борделей.
Феогнид - гомоэротическая поэзия, обращенная к мальчику.
«Сладок мне жгучий Эрот, что любовью к прекрасному мальчику / Душу мою охватил; тяжек лишь зависти суд... / О, даруй мне свою благосклонность, прекрасный мальчик, / И выслушай то, что скажу я тебе с любовью».
Продик (Софист) – атеист, материалист.
Солнце, луну, реки, источники и вообще все полезное для нашей жизни древние наименовали богами за пользу, получаемую от них, подобно тому как египтяне — Нил. И потому хлеб был назван Деметрой, вино — Дионисом, вода — Посейдоном, огонь — Гефестом...


Так что, наверное, не нужно бояться увидеть грязь, она будет везде, нужно просто в ней не пачкаться.

А как он относится к холодному закону? Ради любви и спасения жизней он смело переступает через тупую, слепую законность. Ему говорят: "Мы никогда не пускали одичалых за Стену!". Но ситуация изменилась: этих людей нужно спасти, с ними нужно заключить мир. И за эту любовь к вчерашним врагам он получает удары ножами в грудь от своих же братьев - и умирает. Разве это не отголосок евангельской истории? Христос тоже исцелял в субботу, нарушая строгую букву закона ради милосердия, за что и был распят фарисеями, забывшими, что "суббота для человека, а не человек для субботы" (Мк. 2:27).
Да, в кино много и темного. Но настоящее искусство, как и Бог, всегда предлагает нам свободный выбор. Если зритель выбирает себе в любимцы легкомысленного блудника или жестокого интригана - это вопрос к его внутреннему устроению. Если вы не хотите, чтобы ваши дети были похожи на Барта Симпсона, не будьте Гомером. Хотите, чтобы дети подражали благородству Джона Сноу - будьте сами как он.
Финал истории дает нам еще один глубокий урок. Мы видим Дейнерис, которая пытается насадить "добро" насильно. Это страшный соблазн тирании под благой личиной. К сожалению, и наша околоцерковная среда иногда может заражаться этим духом - когда ради "благих намерений" людей готовы ломать, запрещать, ссылать, лишь бы заставить всех поститься и молиться "правильно". Но Христос кроток и нежен к душе человека. В Откровении Иоанна Богослова Господь говорит: "Се, стою у двери и стучу" (Откр. 3:20). Он никогда не выламывает дверь человеческого сердца силой.
Искусство - это зеркало. Господь в свое время тоже прямо говорил про афедрон, не скупился на эпитеты вроде "порождения ехидны" или "гробы повапленные" (окрашенные). Просто нашей культуре все эти исторические реалии далеки, поэтому для многих Евангелие сегодня звучит не так живо и остро. А ведь Христос не объяснял всё в лоб, Он говорил притчами, добавляя: "Кто имеет уши слышать, да слышит!".
Учитесь разглядывать свет в хитросплетениях человеческой культуры, выбирайте то, что созидает вашу душу, и помните, что любой мрак в итоге побеждается любовью.

"Игра престолов" в поиске Христа
ВНИМАНИЕ: СПОЙЛЕРЫ
18+
Посмотрели с женой сериал "Игра престолов", она решила поделиться впечатлениями, и в ответ прилетело много вопросов: а разве такое можно смотреть христианам? Конечно универсальной формулы не существует и нельзя категорично сказать, что всем верующим просмотр разрешен, или, наоборот, строго запрещен. Как писал апостол Павел: "Все мне позволительно, но не все полезно" (1 Кор. 10:23). Для сильного в вере человека это может стать поводом для глубоких размышлений, а для слабого - соблазном. Это сродни вопросу о жертвенном мясе в ранней Церкви: кто-то мог есть его со спокойной совестью, а кто-то смущался.
Конечно, кто-то спросит: зачем смотреть то, где столько пошлости и разврата? Но давайте будем честны - посмотрите вокруг. Наш реальный мир соткан из тех же противоречий. Апостол Павел, приходя с проповедью в Коринф или стоя в афинском Ареопаге, прекрасно знал, в какой бездне греха живут эти города. Он знал, какие там прелюбодеи. Если смотреть через эту призму, то и Библия может показаться первой "пропагандой" греха. Для неразвращенного человека чтение о том, как апостол Павел пишет коринфянам о мужчине, живущем с женой своего отца (1 Кор. 5:1), ломает наивность и детскую чистоту. Это похоже на чтение подробных списков грехов для подготовки к исповеди, из которых порой можно узнать то, до чего сам бы никогда не додумался.
Но здесь кроется важнейшая деталь: Писание не прячется за безопасными и "правильными" словами, сглаживающими суровую правду. Библия предлагает нам нечто гораздо большее - духовную призму, взгляд, освящающий всё. Мир всегда был таким, но христианам не нужно строить вокруг себя эфемерный мыльный пузырь - иллюзию стерильной "благодати", оторванную от реальности.
Диалог с миром всегда должен строиться на понятной ему базе. Нельзя просто игнорировать то, что смотрят и обсуждают миллионы людей. В этом и заключается миссионерский подход. Святитель Василий Великий в своей "Беседе к юношам о том, как получать пользу из языческих сочинений" учил, что христианин должен быть подобен пчеле: она садится на разные цветы, но собирает только нектар, оставляя яд нетронутым.
Христос говорит нам: "Вы - свет мира" (Мф. 5:14). Христианин призван освящать любую деятельность и всякое пространство. Мы должны понимать, чем дышит мир, чтобы уметь говорить с ним о Боге. Господь умеет брать самое темное и превращать его в свет. Тот же Савл когда-то дышал угрозами и был причастен к убийству христиан, но Бог коснулся его сердца, и он стал первоверховным апостолом.
Поэтому в подлинной христианской парадигме нет места превозношению. Если мы осуждаем ближнего за просмотр "Игры престолов" или фильмов Тарантино, гневно тычем ему этим в глаз - в чем тогда наше христианство? Где наша любовь? Если тебя это искушает - просто пройди мимо.
Но если мы посмотрим на этот культовый сериал сквозь пальцы, отсеивая лишнее, то увидим потрясающие параллели с Евангелием. Взять хотя бы Джона Сноу - это же удивительный, чистый прообраз Христа в массовой культуре. Среди всей окружающей грязи он остается честен, верен и, главное, умеет любить жертвенно. Он побеждает страсть честью и долгом.
Когда Джон узнает, что именно он является главным наследником престола, он отказывается от власти, лишь бы не было новых войн и насилия за этот трон. Он готов служить, как и Христос. В православном богословии это называется "кенозис" - добровольное умаление, истощение. Апостол Павел пишет о Христе, что Он "уничижил Себя Самого, приняв образ раба" (Фил. 2:7). Джону не нужны регалии, он выбирает мир, любовь и нечто гораздо большее, чем железный трон. Разве такой пример не воспитывает душу?

Не воруйте у Бога славу Его!

Спустя время словил себя на мысли, которая никак не даёт покоя. Перебираю в голове сегодняшний день и думаю: а правильно ли я поступил?
Сегодня на Крещении малыш ужасно устал. Время неудобное, под тихий час, ребёнок уже зарыдывается, плачет навзрыд. А ведь хочется не просто формально совершить Таинство, а внести ясность текстов и всё объяснить - что, куда и почему.
Приходит время воцерковления. Малыш не сдается... Я всегда в такие моменты, когда беру деток на руки, особенно когда они сильно плачут, про себя тихонько прошу Господа: "Господи, дай ему покоя, пусть не боится, пусть ему будет спокойно". Потому что детский плач - это и для меня каждый раз огромное волнение.
Я беру его на руки и ребёнок мгновенно успокаивается. Вхожу на центр храма, к Царским вратам, ввожу в Алтарь... Полная тишина. Выхожу, отдаю его обратно маме - и он тут же снова начинает плакать.
И вот тут во мне включился "искушённый человек". Я сразу испугался. Испугался, чтобы это не стало поводом у прихожан для нездоровой сентиментальности, чтобы у людей не дай Бог не возникло мыслей вроде: "Ой, какой чудесный батюшка, как у него дети успокаиваются! Хорошо молится."
Поэтому я тут же сгладил момент и сказал вслух: «Ну, это он просто меня испугался, замер от незнакомого человека, а перед мамой с папой он может расслабиться и поплакать».
А сейчас думаю: а зачем я это сделал? Не ограничил ли я сам, своей человеческой перестраховкой - пусть и казавшейся такой правильной и благородной - нечто большее? Не помешал ли я прикоснуться к Богу и чудотворящему? Ведь я же сам просил Бога о покое для этого малыша. Бог дал этот покой. А я словно поспешил откреститься от ответа на молитву, списав всё исключительно на детский испуг и психологию. Сказать «Слава Богу, что Господь даровал малышу эту минутку тишины» было бы честнее по отношению к Богу. А так - я словно отвёл от Бога Славу.
С одной стороны - трезвость и защита от гордыни. С другой - не испугался ли я сам признать, что Бог просто услышал тихую молитву? Не ограничил ли я благодать своим страхом показаться "особенным"?, вместо того, чтобы просто признать: Бог рядом, и Он действительно слышит.

Иногда на собеседованиях я позволяю себе одну вольность.
Весь разговор я держу марку: сыплю богословскими тонкостями, очаровываю юмором, погружаю в контексты. А в самом финале, когда контакт максимально налажен, темы раскрыты, вдруг серьезно смотрю в глаза и говорю:
«Знаете, друзья... На самом деле я просто пранкер. Я надел подрясник и крест ради социального эксперимента. Хотел проверить: смогут ли люди отличить настоящего священника от актера?»
Нужно видеть их лица в этот момент. Смущение, растерянность, бегающие глаза ищущие опровержения...

Я же выдерживаю паузу, чтобы человек реально осознал, что перед ним «не тот, кто им нужен», и обращаю внимание на важное: что подобный «вброс» чтобы сломать дистанцию и заставить увидеть во мне личность, а не просто атрибут храма.
В обществе (да и внутри самой церкви) часто срабатывает запрос на «безопасного» священника: он должен быть предсказуемым механизмом для совершения треб (некая функция). Пришел, нажал кнопку «молитва», получил результат, ушел.
Когда священник становится функцией, он превращается в удобный бытовой прибор. От него ждут правильных слов, чистых риз и соблюдения регламента. Но за этой безупречной ширмой часто теряется самое главное — Христос. Ведь Христос никогда не был функцией. Он был живой, парадоксальной и крайне неудобной Личностью.
Когда люди видят в священнике лишь исполнителя обряда, они защищаются. Им так проще: не нужно открывать душу, не нужно меняться. Достаточно просто «взаимодействовать с институтом».
Моя шутка— это попытка сорвать эту стерильную маску.
*Если я — функция, то не ждите роста. (оплатил-получил)
*Если я — личность, я опасен, потому что я настоящий.
Своей шуткой, я задаю немой вопрос: «А что ты во мне увидел? Ты увидел Бога, Который говорит через меня, или ты увидел просто декорацию, которая совпала с твоими традиционными ожиданиями?»
Священство — это не работа, которую можно «выполнить». Это жизнь, которую нужно проживать. И если за подрясником (формой, халатом) не видно человека, то не видно и Того, Кого этот человек должен представлять.

Слово о священнике
Многие воспринимают священника только как «функцию»: он совершает требы, исповедует, причащает. Но священник — прежде всего человек, и отношения с ним могут стать настоящей духовной опорой.
Не бойтесь познакомиться со священником вашего прихода — не через анонимную скороговорку на бегу «как сохранить венчанный брак» или «дети не верят, помолитесь» , а по-настоящему. С чаем и бутербродами. Расскажите о себе. Задайте вопросы, которые давно откладывали. Это то, ради чего в том числе и существует приход.

Достойное принятие Тела и Крови Христа — не в совершенстве, а в искреннем признании своего несовершенства и в желании идти к Богу.

В 11-й главе Первого послания к Коринфянам ап.Павел пишет пастырское письмо реальной общине, в которой случилось нечто тревожное. Богатые приходили на вечере любви и ели досыта, пока бедные оставались голодными. Торжество любви превратилось в социальное расслоение. Именно на это апостол и говорит: «Оттого многие из вас немощны и больны, и немало умирает» (1Кор. 11:30).
Это важно понять правильно: «немощны и больны» — не медицинский приговор за несоблюдение ритуала. Это образ духовной болезни разделённой общины. Ведь если бы речь шла о физическом здоровье, то как объяснить, что многие совершенно здоровые люди, никогда не причащавшиеся, живут долгую жизнь? Значит, речь о другом — о состоянии сердца.
«Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьёт из чаши сей. Ибо, кто ест и пьёт недостойно, тот ест и пьёт осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем.» — 1 Кор. 11:28–29

Ниже — не правила для «допуска», а живые шаги "ИСПЫТАНИЯ" на пути к встрече со Христом в Таинстве.

1. Осознание своей нужды в Боге
Никто не достоин Причастия в абсолютном смысле. Если вы вдруг почувствовали, что достойны — остановитесь. Это ложный путь. Истинное «достоинство» парадоксально: оно рождается именно из признания своего недостоинства. Сокрушённое сердце — не уныние и не самобичевание, а трезвость: «Я немощен, я нуждаюсь, я иду за исцелением, а не за наградой.» Осознание нужды в Боге — первый и главный шаг.

2. Практическое Евангелие: примирение
Чаша называется Чашей Любви. Приходить к ней, сохраняя в себе осознанную злобу или нежелание простить — внутреннее противоречие. Мы не ждем пока боль исчезнет сама по себе, мы намеренно ищем путь, хотя бы внутренний, отказа от мести, от желания «восстановить справедливость». Если есть возможность — примиритесь с человеком лично. Если нет — принесите это в молитву. Главное: направление сердца.

3. Испытание совести и исповедь
Третий шаг — живой диалог с собой и с Богом. Не «делом, словом, помышлением» ( что само собой разумеется), не заученный список, а работа. Искренний взгляд на свои поступки: что я сделал, что причинило боль мне и другим, от чего хочу уйти. Важно само желание меняться — даже если я знаю, что слаб. Именно поэтому исповедь — не разовое событие, а постоянная включённость, живая работа сердца. Это намерение оставить грех.

4. Рассуждение о Теле Господнем
«Не рассуждая о Теле Господнем» — именно это апостол называет источником проблемы. Причастие — не магический ритуал, не «булочка и компотик», не оберег «за маму», «на экзамены», «чтобы не болеть». Это встреча. Соединение со Христом. Когда человек подходит к Чаше из легкомыслия («ну и пойду») или из суеверия — он разминается с самой сутью Таинства. Готовясь к Причастию, стоит спросить себя: к Кому я иду? Что это значит для моей жизни? Ищу ли я жизни во Христе?

«Как понять, что я достоин?»
Очень просто: если этот вопрос вас беспокоит — это уже хороший знак. Значит, вы не относитесь к Причастию легкомысленно. Достоинство — в искреннем признании своей нужды и желании идти к Богу. Человек, который приходит к Чаше с сокрушённым сердцем, и есть тот, о ком говорил Христос.

«А что если я недавно согрешил?»
Именно для этого существует исповедь. Таинство Покаяния — не «штраф» и не «плата за вход». Это восстановление отношений. Исповедуйтесь искренне, с намерением меняться — и идите к Чаше. Бог ждёт нашего обращения (выбора направления) к Нему.

«Надо ли выполнить особое молитвенное правило?»
В разных приходах существуют разные уставы подготовки. Узнайте у своего священника, что принято в вашем приходе.

«Почему на разных приходах по-разному?»
Наша Церковь многообразна. Приходы, уставы, подходы — всё это разное. Это нормально. Ищите место, где хорошо вашей душе. И не ищите, кого осудить, если кому-то хорошо в другом месте. Церковь — не клуб по интересам с единым регламентом; это живое тело, в котором есть место каждому.

Бывают дни, когда в храме среди недели — ни одного причастника. Мы стоим, смотрим на Христа, но не решаемся сделать шаг навстречу. Почему? Чаще всего мы прячемся за фразой: «Я не достоин».
В Евангелии от Иоанна есть переломный момент: когда Христос говорит о необходимости вкушать Его Тело и Кровь, многие ученики соблазняются и уходят. Господь спрашивает апостолов: «А вы не хотите уйти?». Ответ Петра выражает формулу нашей жизни: «Господи, нам некуда больше идти. Только у Тебя слова вечной жизни».
Причастие — это не награда за «духовные успехи». Это сама суть нашего существования.
Чтобы понять глубину Божьей любви, посмотрите на самую естественную вещь в мире — как мать кормит младенца. Молоко кажется нам символом чистоты и нежности. Оно настолько белое, ароматное и естественное, что не каждый задумывался, что это такое с точки зрения биологии?
Молоко — это кровь матери, преображенная железами в питание. Мать буквально отдает ребенку себя, свои жизненные силы. Господь в Евхаристии делает то же самое: Он предлагает нам Свою Жизнь.
Когда мы говорим о своем «недостоинстве», мы забываем образ младенца. Посмотрите на него: он абсолютно беспомощен. Он не умеет говорить, не может выразить глубокую мысль или помочь матери по дому, не может принести пользы, не может «заслужить» любовь. Он полностью зависит от того, кто держит его на руках.
Разве мать скажет: «Ты сегодня слишком много капризничал, поэтому я не дам тебе грудь»? Наоборот, чем слабее и беспокойнее ребенок, тем больше внимания и питания ему нужно. Она кормит его авансом, с надеждой на то, что из этого хрупкого существа вырастет некто больштй, и именно питание способствует его росту.
Если земная мать способна на такую жертвенность, неужели у Бога — Источника всякой любви — сущность устроена иначе? Господь поступает так же. Как любящая Мать, Он предлагает нам Свою Жизнь, Свою Кровь, чтобы мы не умерли от духовного голода.
«Забудет ли женщина грудное дитя свое... но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя» (Ис. 49:15)
Причастие — это не разовая «праздничная акция» и не привилегия для «избранных» праведников. Это духовный инстинкт выживания. Да, мы осознаем свою немощь, тем проявляя смирение, но если мы позволяем этой немощи разлучать нас с Богом, что это как не гордыня?
Мы подходим к Чаше не потому, что мы стали «святыми», а потому, что мы безгранично нуждаемся в Боге. Это путь нашего участия во Христе. Это дыхание. Без этого питания мы просто умираем. Это наш Путь. Это наша Жизнь. Не лишайте себя этой возможности!

иерей Антоний Комель

Наука и религия не столько исключают друг друга, сколько сосуществуют в разных измерениях. Здесь критически важен именно «взгляд со стороны»: науке вовсе не обязательно быть религиозной, чтобы открывать Истину, а вере в Бога нет нужды подстраиваться под строгую научную систему.

В этом контексте уместно одно сравнение: если ты птица, тебе — вопреки всем очевидным преимуществам — не стать орнитологом. И на это не стоит обижаться. Ведь самому блестящему орнитологу никогда не дано испытать подлинного счастья полета.

иерей Антоний Комель
читая книгу: «Блаженные похабы»

О бренности.

Масленичная тема для проповеди

Надворный советник Семен Петрович Подтыкин сел за стол, покрыл свою грудь салфеткой и, сгорая нетерпением, стал ожидать того момента, когда начнут подавать блины… Перед ним, как перед полководцем, осматривающим поле битвы, расстилалась целая картина… Посреди стола, вытянувшись во фронт, стояли стройные бутылки. Тут были три сорта водок, киевская наливка, шатолароз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением отцов бенедиктинцев. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди с горчичным соусом, кильки, сметана, зернистая икра (3 руб. 40 коп. за фунт), свежая семга и проч. Подтыкин глядел на всё это и жадно глотал слюнки… Глаза его подернулись маслом, лицо покривило сладострастьем…

— Ну, можно ли так долго? — поморщился он, обращаясь к жене. — Скорее, Катя!

Но вот, наконец, показалась кухарка с блинами… Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки… Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной… Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет!.. Подтыкин взглянул на дела рук своих и не удовлетворился… Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уж, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот…

Но тут его хватил апоплексический удар.

А. П. Чехов

Все не доходят руки сбрасывать текстовые полотна...поэтому умою лицо (Мф 6:17) и пошучу...

,,В особливо ревностном орале, даже Оминь теперь сугубо через О!,,

Ревности всем по разуму.

иерей Антоний Комель

И немножко актуального НЕ юмора.

Давайте на минуту включим воображение и перенесем эту ситуацию в наши дни. Мы знаем наших пламенных верующих женщин! Если бы прошёл слух, что за этим камнем заперты редчайшие мощи или привезённые с Афона Дары волхвов — никакой камень бы не устоял. И мысли бы не возникло про размеры или вес камушка.
Наши «тётушки», вооружившись ревностью НЕ или ПО разуму, вырвали бы этот валун с корнем, надавали бы тумаков страже сумочками полными песочком святой земли и просочились бы сквозь скалу не ЗАМЕТИВ АНГЕЛА. В таком порыве часто больше человеческого азарта и желания «схватить благодать», чем смиренного доверия. Это то самое благочестие НЕ/ПО уму, которое готово штурмовать небеса ради спецэффектов.
Но посмотрите, как ведут себя мироносицы. В их действиях нет фанатичного надрыва.
- Они не идут «взламывать» гробницу любой ценой.
- Они не кричат, что они «право имеющие».
Марк специально отмечает этот момент: они шли и спрашивали друг друга о камне. Это не героическое шествие — это служение любви в условиях полной безнадежности. Похоронить по-человечески, помазать миром, отдать последний долг. Они не ждали, что с неба сойдет огонь и расплавит препятствие. Они, скорее всего, вообще не знали, как решат вопрос с камнем.
Но в этом и кроется секрет: они не ждали чуда как «заслуженного бонуса», но они на него НАДЕЯЛИСЬ.

Богу не нужен наш «силовой захват» Его милости. Ему нужно наше присутствие на пути к Нему, даже когда впереди — глухая стена.

иерей Антоний Комель

Камень беСПОКОЙСТВА!
Сегодня на бдении история о женщинах-мироносицах — о том, как работает наше доверие Богу.
Представьте картину: раннее утро, еще сумерки. Три женщины — Мария Магдалина, Мария Иаковлева и Саломия — идут к гробнице. У них в руках тяжелые сосуды с благовониями. Они не выспались, их сердца разбиты горем, да еще в голове крутится навязчивая мысль: «Кто отвалит нам камень от двери гроба?»
Давайте будем честными: с точки зрения здравого смысла их поход выглядел... странно.
Во-первых: Камень был огромным. Его не сдвинуть втроем, даже если очень постараться.
Во-вторых: там стояла стража.
Любой современный человек составил бы «список рисков» и остался дома пить кофе, решив, что «обстоятельства непреодолимой силы» освобождают его от ответственности. Но они шли.
Почему они шли, зная о камне? Их вела не логика, а верность. Они шли не в поисках великого чуда — а сделать то, что должно. Помазать тело, проявить последнюю заботу, отдать дань любви.
Часто мы не делаем первый шаг к своей мечте или служению, потому что ждем, когда «камень отвалится» сам собой. Мы говорим: «Господи, вот когда Ты решишь вопрос с кредитами/начальником/здоровьем, тогда я и пойду».
А мироносицы учат нас другому: ты просто бери свое миро и иди.

продолжение ниже