Двадцать второго июля землетрясение в Соломоновом море, у берегов Новой Гвинеи. Шесть и девять десятых балла. Никаких подробностей. Мы тут приехали от мамы, и дни идут спокойно, смотрю сны. Смотрю закаты, чай кончается, в пятницу снова ехать на Петроградскую.
Леон Богданов. Заметки о чаепитиях и землетрясениях
Нам кое-что известно о жизни составителя «Заметок» — одного из ключевых представителей ленинградской неподцензурной литературы. Что же мы знаем об его смерти и посмертии? Об этом — в метапрозе поэта, издателя и исследователя Руслана Комадея «У стола пепельного цвета».
Самое смертоносное землетрясение в истории — Великое китайское 1556 г. — унесло более 800 тысяч жизней. Неужели это такая же заурядная вещь, как чаепитие? Или нужно перевернуть структуру — и окажется, что каждое чаёвничание обладает общечеловеческой значимостью, как новость о катастрофе?
Чтобы всё держалось размереннее, без карты, без сводки, без необходимости. Дом без гвоздя, свой. Только из собственной предзамкнутости, уходящей в знак. Для этого больше не потребуется настройка: кофеин, Хлебников, атлас звёздного неба, радиоприемник, кодеин, моя смерть в прошлом году.
Руслан Комадей. У стола пепельного цвета
Комадей вновь рассказывает о не самых громких именах русскоязычного литпроцесса. Однако Леону Богданову повезло остаться в культурной памяти куда больше, чем предыдущей героине Руслана — тагильско-нью-йоркской поэтессе и издательнице Елене Сунцовой.
В 1986 г. Богданов получил премию Андрея Белого за «Заметки», а в 2023, после его смерти, в Санкт-Петербурге была учреждена премия уже его имени: «за лучшее художественное высказывание на темы, созвучные творчеству Леона Богданова: погода, чай, вулканы и землетрясения, книги, люди, последние известия».
Если смерть и катастрофа, то скорее для живущих. Для умерших же всё сказано двумя финальными фразами:
Моя смерть — это обратка, радость, что я отдохну дома после полудня.
Руслан Комадей. У стола пепельного цвета
Листва осенью — при электричестве. Стало холодно, и мы включили свет.
Леон Богданов. Шесть писем