Предвосхищая теорию мультивселенной за полвека до Marvel, Антониони в закрывающей англоязычную трилогию картине «Профессия: репортер» ставит вопрос, который физики до сих пор боятся перевести на язык этики: а что, если "иной путь" — это не свобода, а более изощренная форма самоубийства?
Цитируя себя и, возможно, несколько путаясь в выборе стиля, Микеланджело Антониони акварельно-мягкими красками рисует жесткую картину самоидентификации человека, оказавшегося на распутье выбора.
Фильм часто политизируют, принимая упоминания о повстанцах в сердце Сахары за идею, а не фон. Безотвественность и неудача главного героя с каждым днем множатся с геометрической прогрессией, превращаясь в инструмент разрушающего зла не только для него самого, но и для других. Внезапный шанс забрать чужую идентичность и стать другим человеком, становится вратами в окончательное стирание личности и жизни. «Ваши вопросы намного больше говорят о вас, чем мои ответы обо мне» — отвечает респодент Дэвида.
Возможно, от режиссера, который начал свой путь высказыванием о невозможности хэппи-энда в целом и фатальной неопределенности, странно ждать изменения маршрута. Следуя теории заброшенности Мартина Хайдеггера, почти все герои фильмов оказываются в уже устроенном мире, который существовал до и будет после них. Теория чистого листа становится пустой и глупой шуткой. Однако, предлагая герою новый паспорт и новую жизнь, исследование потерянности превращается в пугающий манифест, где пустота выступает инструментом зла, и, направляя которую в неправильное русло, герой полностью заканчивает существование. В попытках инфантильного побега от себя, Дэвид Локк становится фантомом и для близких. Призрачная нить философских вопросов о наблюдении или участии в событиях тревожно отражается в современности.
Кража ради любопытства, условный «приключенческий опыт», экономика впечатлений, которая только множит пустоту, а не ведет к свободе. Наблюдение становится наркотиком как для героя, так и для зрителя. Играя в безучастность, герой сам становится лишь фоном происходящего, также как и зритель, смотря на Дэвида Локка через решетки, сам становится заключенным в тюрьме без шанса на освобождение. Страх слежки, который так подробно описывался в «1984» гротескно отражается в современном мире. Фильм превращает критику тоталитаризма в вопросы тотальной профессиональной холодности, которая даже интимность превращает в некоторую отчестность.
Пространство возможностей оказывается бесконечно пустым. Быть кем-угодно — значит быть никем. Огромный гардероб не меняет личность, а оказывается лишь кладбищем социальных ролей. Либеральный идеал свободы выбора идентичности оборачивается клинической депрессией. Наблюдая за чужими тенями, человек рискует стать отражением, а не источником.
«Профессия: репортер» — безусловно, точное социальное высказывание, в котором, в отличие от современных интерпретаций мультивселенных, множество выбора ведет вникуда. Также, как герои Джека Николсона и Марии Шнайдер, плывут по течению дофамина от погружения в новые экстремальные обстоятельства, по пути только теряют, а не находят. Онтологическое значение путешествия как трансформации полностью переворачивается в манифест окончательной потери. А возвращение к исходной точке становится невозможным. Безучастный человек может быть исключительно субъектом никогда не существовашего призрака, где подлинная биография — номер в гостинице, в которой никто не останавливался, а пустыня за окном — единственное зеркало, которое не врёт. Надежды на вечную жизнь становятся миражом, потому что то, чего никогда не существовало, умереть априори не может.
Цитируя себя и, возможно, несколько путаясь в выборе стиля, Микеланджело Антониони акварельно-мягкими красками рисует жесткую картину самоидентификации человека, оказавшегося на распутье выбора.
Фильм часто политизируют, принимая упоминания о повстанцах в сердце Сахары за идею, а не фон. Безотвественность и неудача главного героя с каждым днем множатся с геометрической прогрессией, превращаясь в инструмент разрушающего зла не только для него самого, но и для других. Внезапный шанс забрать чужую идентичность и стать другим человеком, становится вратами в окончательное стирание личности и жизни. «Ваши вопросы намного больше говорят о вас, чем мои ответы обо мне» — отвечает респодент Дэвида.
Возможно, от режиссера, который начал свой путь высказыванием о невозможности хэппи-энда в целом и фатальной неопределенности, странно ждать изменения маршрута. Следуя теории заброшенности Мартина Хайдеггера, почти все герои фильмов оказываются в уже устроенном мире, который существовал до и будет после них. Теория чистого листа становится пустой и глупой шуткой. Однако, предлагая герою новый паспорт и новую жизнь, исследование потерянности превращается в пугающий манифест, где пустота выступает инструментом зла, и, направляя которую в неправильное русло, герой полностью заканчивает существование. В попытках инфантильного побега от себя, Дэвид Локк становится фантомом и для близких. Призрачная нить философских вопросов о наблюдении или участии в событиях тревожно отражается в современности.
Кража ради любопытства, условный «приключенческий опыт», экономика впечатлений, которая только множит пустоту, а не ведет к свободе. Наблюдение становится наркотиком как для героя, так и для зрителя. Играя в безучастность, герой сам становится лишь фоном происходящего, также как и зритель, смотря на Дэвида Локка через решетки, сам становится заключенным в тюрьме без шанса на освобождение. Страх слежки, который так подробно описывался в «1984» гротескно отражается в современном мире. Фильм превращает критику тоталитаризма в вопросы тотальной профессиональной холодности, которая даже интимность превращает в некоторую отчестность.
Пространство возможностей оказывается бесконечно пустым. Быть кем-угодно — значит быть никем. Огромный гардероб не меняет личность, а оказывается лишь кладбищем социальных ролей. Либеральный идеал свободы выбора идентичности оборачивается клинической депрессией. Наблюдая за чужими тенями, человек рискует стать отражением, а не источником.
«Профессия: репортер» — безусловно, точное социальное высказывание, в котором, в отличие от современных интерпретаций мультивселенных, множество выбора ведет вникуда. Также, как герои Джека Николсона и Марии Шнайдер, плывут по течению дофамина от погружения в новые экстремальные обстоятельства, по пути только теряют, а не находят. Онтологическое значение путешествия как трансформации полностью переворачивается в манифест окончательной потери. А возвращение к исходной точке становится невозможным. Безучастный человек может быть исключительно субъектом никогда не существовашего призрака, где подлинная биография — номер в гостинице, в которой никто не останавливался, а пустыня за окном — единственное зеркало, которое не врёт. Надежды на вечную жизнь становятся миражом, потому что то, чего никогда не существовало, умереть априори не может.