Ленин. Лайфстайл

Наняли мы с матерью две комнатушки у таможенного сторожа. Вскоре приехал Ильич. Много купался в море, много гонял на велосипеде – море и морской ветер он очень любил, – весело болтал о всякой всячине с Костицыными, с увлечением ел крабов, которых ловил для нас хозяин. Вообще к хозяевам он воспылал большой симпатией. Толстая громкоголосая хозяйка – прачка – рассказывала о своей войне с ксендзами. У хозяев был сынишка – ходил он в светскую школу, но так как мальчонка прекрасно учился, был бойким, талантливым парнишкой, то ксендзы всячески старались убедить мать отдать его учиться к ним в монастырь. Обещали стипендию. И возмущенная прачка рассказывала, как она выгнала вон приходившего ксендза: не для того она сына рожала, чтобы подлого иезуита из него сделать. Оттого так и подхваливал крабов Ильич

(Воспоминания Крупской, Франция, август 1910)

Устроился я здесь очень недурно: в нескольких шагах от меня – Tiergartiergarten (прекрасный парк, лучший и самый большой в Берлине), Шпрее, где я ежедневно купаюсь, и станция городской железной дороги

(Письмо матери, 22 августа 1895)

Возможно, что отчасти виноват я, вызвав сию истерику чрезмерной строгостью.

Но по сути я прав и буду настаивать

(Письмо Кржижановскому, 21 августа 1921)

Совещание взяло немало сил у Ильича, и после совещания необходимо было поехать и ему куда-нибудь пожить на травке, туда, где не было эмигрантской склоки и сутолоки. Ильич стал просматривать французские газеты, отыскивая объявления о дешевых пансионах. Нашел такой пансион в деревушке Бомбон, в департаменте Сены и Марны… В Бонбоне Ильич не занимался и о делах мы старались не говорить. Ходили гулять, гоняли чуть не каждый день на велосипедах в Кламарский лес за 15 километров

(Воспоминания Крупской, Париж, лето 1909)

Как-то под вечер я взял велосипед и начал кататься по парку. Тов. Ленин некоторое время смотрел с террасы, а затем вышел и говорит:
— Ну-те-ка, дайте, я попробую. В городки вы меня обыгрываете, на велосипеде же наверняка я вас обставлю.

И тут начал делать разные фигуры и, в особенности, очень удачно делал восьмерки. А затем начал трунить:
— Попробуйте-ка так, покажите пролетарское искусство!

(Воспоминания Сапронова о жизни в Горках, лето 1919)

У нас в Горках были в моде городки. Многие увлекались ими до бесчувствия. Вдоль аллейки, близ дома отдыха губернских работников, мы устроили площадку для городков и оставшиеся еще после владельца насаженные вдоль аллеи цветы «варварски» посшибали палками. Как-то в праздничный день народу на отдых понаехало больше, чем всегда. Затеяли игру в городки. Азарт настолько разгорелся и все были так увлечены, что на цветы никто не обращал внимания, и их жалкие остатки беспощадно уничтожались бросаемыми палками. Над головами поднятая пыль стояла столбом, а воздух оглашался спорами, криком и гамом.

Вдруг открывается калитка и из нее к нам направляются Владимир Ильич, Надежда Константиновна и Мария Ильинична. Зная, как Владимир Ильич любовно относился к цветам, мы не на шутку струсили, ожидая, что «варварам», уничтожающим цветы, попадет основательно. И уже стали готовить шуточные возражения. Одни говорили, что цветы ничто в сравнении с городками, другие говорили, что не хотим пользоваться буржуазной роскошью, насадим свои цветы, и прочее, и прочее.

Но обороны не потребовалось — тов. Ленин настолько был увлечен общим шумом и гамом, что, очевидно, и не заметил уничтожаемых цветов, а с места в карьер взялся за палки и так же азартно, как и все, начал игру.


Мы все были с тов. Лениным на «вы», но во время игры незаметно для себя перешли на «ты», стали и над ним трунить, смеяться, орали, когда он начинал бить, и мешали ему бить.

(Воспоминания Сапронова о жизни в Горках, лето 1919)

P. S. Шлите по экземплярчику интересных газет (с отзывами о беках) и новые брошюры, все и всякие: английские, французские, немецкие и итальянские. Не жалейте денег.

Привет Гортеру и Гильбо!! Хорошо бы, если бы начитанные во всемирной социалистической литературе люди присылали нам хорошие цитаты, годные для надписей на улицах (к сведению Гортера и др. и т. п.).

(Письмо Берзину в Берн, 14 августа 1918)

Дор[огой] тов[арищ] Берзин!

Пользуюсь оказией, чтобы черкнуть пару слов привета. Благодарю за издания от всей души: не жалейте д е н е г и сил на издания на 3-х (и 4-х) языках и на распространение. Берлинцы вышлют еще денег: если промедлят эти сволочи, жалуйтесь мне ф о р м а л ь н о.

(Письмо Берзину в Берн, 14 августа 1918)

Не пишу дальше, ибо новости узнаете из газет, а я сейчас в отпуску: переутомился и лечусь

(Письмо Ротштейну, 13 августа 1921)

Тут игра архисложная идет. Подлость Америки, Гувера и Совета Лиги наций сугубая

(Письмо Молотову, 11 августа 1921)

Трудновато было с тов. Лениным в смысле охраны во время купанья. Там были все (кроме Полидорова) пловцы такие, что едва речку переплывали, тов. Ленин же поперек речки редко когда плавал, а с легкостью рыбы вдоль ее. Уплывет, бывало, на полверсты, вылезет на берег и сидит. Плыть за ним никто не мог, а идти по берегу... знали, что он этого недолюбливал. В таких случаях как хочешь, так и выкручивайся

(Воспоминания Сапронова о жизни в Горках, лето 1919)

Я устал так, что ничегошеньки не могу. А у Вас кровохарканье, и Вы не едете!! Это ей-же-ей и бессовестно и нерасчетливо. В Европе, в хорошей санатории будете и лечиться и втрое больше дело делать. Ей-ей. А у нас — ни леченья, ни дела, одна суетня, зряшная суетня. Уезжайте, вылечитесь. Не упрямьтесь, прошу Вас!

(Письмо Горькому, 9 августа 1921)

Наконец где-то прогудел паровозный гудок, Емельянов и Рахья отправились на разведку, а мы уселись под деревом ждать их возвращения. У меня в кармане было три свежих огурца, но хлеба и соли не догадался захватить. Съели так. Минут через 10—15 вернулись наши разведчики с сообщением, что мы находимся близ станции, кажется, Левашево. Надо отдать справедливость Владимиру Ильичу, ругал он нас за плохую организацию пресвирепо

(Воспоминания Шотмана о возвращении из Шалаша, 8 августа 1917)

Луначарский приехал.

Наконец!

Запрягите его, Христа ради, изо всех сил на работу по профессиональному образованию, по единой трудовой школе и пр.

Не позволяйте на театр!!

(Письмо Покровскому, не ранее 3 августа, 1921)

ЧТО, давненько не было отчёта о деньгах? Или уже такая масса привалила, что не сосчитать?

(Письмо Шкловскому, 5 августа 1916)

Получил Вашу записку и радио. По-моему, не стоит этого брать всерьез и спешить отвечать. Лучше подождем и посмеемся.

(Записка Чичерину, 3 или 4 августа 1919)

т. Р о й (индийский революционер, член конгресса) хотел бы повидать Вас. Просит помощи для Индии. Я говорю ему: теперь не можем (оружием). Подождите конца войны с Польшей и Врангелем. Обласкать и поддержать надо

(Письмо Чичерину, 3 августа 1920)

P.S. Не помните ли фамилию Кобы? Привет, Ульянов.

(Письмо Зиновьеву, 3 августа 1915)

Как-то мы разместились на опушке большого леса. Егерь начал подманивать. Солнце сильно пригрело, и меня потянуло к дремоте. Внезапно около Владимира Ильича с резким шумом поднялась тетерка. Он громко крикнул: «Тетерев!» Егерь на это сердито передразнил: «Тетерев! Конечно, тетерев. Это же матка. Отчего не стрелял?» Ильич на это также сердито крикнул:

«А сам отчего не стрелял?» Егерь в свою очередь: «Я подманиваю, мне стрелять не полагается. Вы должны были стрелять» — и как-то выругался. Кто-то из охотников дернул его и прошипел: «Не ругайся, это же сам Ленин!» Егерь присел: «Что же ты мне раньше не сказал, что это Ленин, а болтаете — слесарь. Эх, мать честная! Это, выходит, я самого Владимира Ильича обругал! Ей-богу, не знал. Извините, пожалуйста».

Охота оборвалась. А бедный Плешаков долго еще ворчал и бурчал себе под нос: «Вот те раз! Как же это я так... Не знал, сказали — слесарь, а то бы разве я?» — и т. п.

(Воспоминания брата Дмитрия, август 1919)