Хочу высказаться про самую масштабную, как её оценивают эксперты, атаку дронов сегодня ночью на Москву и область. Не с точки зрения разбора технических деталей, а с точки зрения реакции граждан и их комментариев под многочисленными постами в пабликах. Кстати, сами паблики во многом как будто ничего не заметили: пишут про погоду, цветы, начало навигации и красивые теплоходы.
Комментарии первой группы сводятся к: «Надо дать им ответку, чтобы больше не помышляли». С этими всё довольно понятно. Тот факт, что сам по себе этот налёт, как пишут СМИ, уже может быть «ответкой» на удар по Киеву трёхдневной давности, когда погибли мирные жители, в эту картину мира не встраивается. Здесь хорошо видны такие психологические защиты, как проекция, смещение агрессии, рационализация и отчасти идентификация с агрессором. Человек не задаётся вопросом о первопричине происходящего, а пытается снять тревогу через фантазию о ещё большем насилии: «если ударить сильнее, опасность исчезнет».
Вторая группа сводится к требованиям к властям обозначить или открыть убежища, наладить оповещения о воздушной тревоге — в стране поломанного интернета — и тому подобное. Это уже лучше: здесь хотя бы признаётся сам факт угрозы. Но и эта реакция часто не «зрит в корень». В психологическом смысле здесь заметны интеллектуализация, изоляция аффекта и уход в контроль. Человеку страшно, но вместо вопроса «почему вообще это происходит?» он концентрируется на технически управляемом: где убежище, как работает сирена, кто отвечает за оповещение. Это не бессмысленно, но это всё ещё работа с симптомом, а не с причиной.
Третья группа — выразители сочувствия к пострадавшим. Казалось бы, самая человечная реакция. Но часто это сочувствие почему-то работает только в одну сторону. Страдание «своих» воспринимается как трагедия, страдание «чужих» — как фон, статистика или вообще заслуженное последствие. У таких «полусострадальцев» хорошо видны расщепление, избирательная эмпатия, моральная рационализация и отрицание универсальности человеческого страдания. Психика делит мир на «нас» и «их», после чего к одним применяются человеческие категории, а к другим — уже нет.
Четвёртая группа — «избегатели». Они относятся к падающим дронам примерно как к урагану, снегопаду или иному стихийному событию, на которое невозможно повлиять. «Ну что мы можем сделать?», «от нас ничего не зависит», «надо просто жить дальше». Здесь видны отрицание, избегание, эмоциональное онемение, иногда — диссоциация и выученная беспомощность. Психика пытается сохранить бытовую нормальность даже тогда, когда сама реальность эту нормальность уже разрушила.
Отдельно стоят сами паблики и медийная среда, которые продолжают писать про цветы, погоду и теплоходы так, будто ничего особенного не происходит. Это уже коллективный вариант той же защиты: нормализация ненормального, вытеснение и защитное обесценивание события. Если не называть опасность опасностью, можно какое-то время делать вид, что жизнь идёт как прежде.
И наконец, пятая, самая малочисленная на поверхности группа — это те, кто пытается выстроить причинно-следственные связи. Кто виноват? Кто всё это устроил? Почему война пришла туда, откуда её так долго пытались воспринимать как телевизионную картинку? И что должно произойти, чтобы всё это наконец закончилось?
Понимаю, что в реальности эта группа значительно больше. Просто в силу де-факто введённой в стране военной цензуры её представители в основном вынуждены молчать. Но именно здесь начинается не защитная, а зрелая психическая работа: признание реальности, установление причинно-следственных связей, моральная оценка происходящего и попытка думать не только о собственной безопасности, но и об источнике катастрофы.
