В узбекском языке слово «уй» (дом), так же как в арабском «байт», означает не только жилой объект со стенами, крышей, комнатами и т.д., но нечто большее, священное – землю предков, семейное «место силы», родную почву, то есть что-то, что остаётся у человека несмотря на смену эпох, границ государств, политических режимов. Это восприятие «дома» обыгрывает и песенная топология австралийских аборигенов – в своей книге «Тропы песен» Брюс Чатвин пишет о том, как каждое племя передаёт из поколения в поколение песню, неразрывно связанную с ландшафтом, на котором живёт это племя. Каждая метафора и каждый предмет в ней ассоциируется с реальным географическим объектом – спящая черепаха означает округлый холм, убегающий от неё заяц – очертания леса, мудрая змея олицетворяет протекающую в долине реку и так далее. В любой момент времени коренной австралиец может бросить все дела и пойти известной ему ещё до рождения дорогой, распевая племенную песню, сливаясь со своей землёй, своим домом, воспевая и одушевляя его, ведомый надеждой и награждаемый удачей.
Дом – это постоянство, внутренняя опора, ось психики, на которой зиждется сознание, воспринимающее разворачивающееся вокруг нечто, называемое нами «реальностью» или «существованием». Это необязательно физический объект, но нечто, дающее уверенность в том, что завтра наступит, что весна сменит зиму, что после долгой тёмной ночи птицы возвестят о наступлении утра, природа проснётся, поля будут возделаны и засеяны, цикл жизни и смерти замкнётся и в центре его – константа, где ты просыпаешься и понимаешь, что здесь и уснул когда-то.
Кочевничество, как бы не противопоставлялось оседлой жизни, тоже держится на цикличности и осевой психологической опоре, которой служит уверенность в том, что надо продолжать движение. Норвежский антрополог Фредрик Барт, изучая жизнь бассери, одного из иранских кочевых племен, обнаружил отсутствие хоть каких-нибудь укорененных верований и ритуалов. Он заключил, что само Странствие и было ритуалом, что дорога к летним высокогорным пастбищам и была Путем, а установка и разборка шатров были молитвами куда более осмысленными, чем те, что звучат в мечетях.
Предел духовного движения странника – в ходе путешествия самому стать Путём, предел строителя дома – самому стать Домом, т.е. перестать опираться и самому стать опорой. На призрачной границе между этими жизненными стратегиями, произрастающими из общего корня, и стоит наш чёрный вигвам, где песни разных народов и тональности полярных точек планеты объединяет общий миф о вечном непостоянстве, вращающемся вокруг неизменного.
Дом – это постоянство, внутренняя опора, ось психики, на которой зиждется сознание, воспринимающее разворачивающееся вокруг нечто, называемое нами «реальностью» или «существованием». Это необязательно физический объект, но нечто, дающее уверенность в том, что завтра наступит, что весна сменит зиму, что после долгой тёмной ночи птицы возвестят о наступлении утра, природа проснётся, поля будут возделаны и засеяны, цикл жизни и смерти замкнётся и в центре его – константа, где ты просыпаешься и понимаешь, что здесь и уснул когда-то.
Кочевничество, как бы не противопоставлялось оседлой жизни, тоже держится на цикличности и осевой психологической опоре, которой служит уверенность в том, что надо продолжать движение. Норвежский антрополог Фредрик Барт, изучая жизнь бассери, одного из иранских кочевых племен, обнаружил отсутствие хоть каких-нибудь укорененных верований и ритуалов. Он заключил, что само Странствие и было ритуалом, что дорога к летним высокогорным пастбищам и была Путем, а установка и разборка шатров были молитвами куда более осмысленными, чем те, что звучат в мечетях.
Предел духовного движения странника – в ходе путешествия самому стать Путём, предел строителя дома – самому стать Домом, т.е. перестать опираться и самому стать опорой. На призрачной границе между этими жизненными стратегиями, произрастающими из общего корня, и стоит наш чёрный вигвам, где песни разных народов и тональности полярных точек планеты объединяет общий миф о вечном непостоянстве, вращающемся вокруг неизменного.