Анцыбаловка(R). Вселенная Татьяны Мастрюковой

Когда рассказываешь, вспоминаешь, то создаётся впечатление, будто всё это происходило разом, беспрерывно, все ужасы, все события. Но это не так.
Иногда жизнь была совершенно обыденной, как у всех нормальных, обычных людей...

Среди ночи я внезапно проснулся, разбуженный необычным звуком, особенно громким среди полночной тишины. Надо сказать, что та ночь была необычайно тихая – ни ветерка, ни совиного уханья, ни случайного треска ветки под лапой осторожного ночного четвероногого охотника. Сев на кровати, я прислушался и невольно бросил взгляд на завешенные окна. И вздрогнул, потому что луна даже сквозь холстину высветила странный неясный силуэт...

«Чудики», — говорил про них папа.
Он утверждал, что бабушка их нарочно притягивает. Где она, там обязательно какой-то странный тип, а ещё лучше — целая толпа чудаковатых личностей.
А ведь и правда, хотя папа говорил про живых людей, а я – про «соседей по квартире».

Вот только ночью было все то же самое. Теперь она не только стучала, но и скреблась.
Я еще днем разработал тактику: делать вид, что сплю, и никак не реагировать. Но ночью все же не сдержался и решил наконец напоследок расставить все точки над «и». Надо же совесть иметь!
— Ты меня выбесила, поняла? — рявкнул я, отдергивая тюль.
Нет, это не тряпка на палке.
Белая фигура стучала кончиками пальцев, такое из швабры и простыни не соорудишь. На мой гневный вопль она приблизилась к стеклу, и я должен был, по идее, разглядеть ее лицо, но почему-то никак не мог.
— Открой, открой… Открой же...

В неспокойные времена обычно нужно остановиться, обернуться назад, чтобы увидеть, в каком месте накосячили, на что нужно опереться, что было хорошего, а что перестать тащить с собой тяжелым, замедляющим грузом. Но некоторые настолько погружаются в эту остановку и созерцание, что перестают видеть настоящее, не говоря о будущем, и видят позади либо одно только прекрасное (и, конечно, безвозвратно потерянное), либо один мрак и ужас (эти, конечно, тащатся дальше).»

Чрезмерное всегда нарушает баланс, будь то горе или, как ни странно, радость.

И тогда из прошлого начинают лезть чудовища, они возвращаются, раз уж их позвали.

— Вспомните меня! Узнайте меня! Скажите, что я существую или хотя бы существовал когда-то, что-то значил для вас! Вы меня помните? Эй, вы меня помните?
Посмотрите, вглядитесь — вы узнаёте меня? Да, я прятался как мог, но не может же быть, чтобы настолько искусно!

Бабушка сосредоточенно считала расходы, связанные с коммунальными платежами, но я все равно рискнула ее прервать. Впрочем, она оторвалась от математических выкладок с видимым облегчением.

– А правда, что у нас на чердаке при перестройке дома нашли двенадцать трупов?

– Это где это написано? – вскинулась бабушка. – В интернете прочла? Не было ничего такого в перестройку!

– Да не в перестройку, а когда дом надстраивали, в прошлом веке, давным-давно.

– Ничего такого я не знаю. Да какие там могли быть трупы, откуда? Брешет твой интернет!

Тот, кто удивляется количеству песка и земли под половичком у входной двери, наверное, никогда раньше не подметал под ним. Для того он и лежит, чтобы вся грязь оставалась снаружи, а не тащилась в квартиру. Логично же.
Что кто-то мог умышленно подсыпать кладбищенской землицы с чьей-то могилы для наведения порчи — такое объяснение придет в голову разве что страшно суеверному человеку, даже, я бы сказала, параноику.

Продавщица, сверкая золотым зубом, между тем расспрашивала маму, кто мы, откуда, где живем. И очень удивилась, когда услышала, что в Анцыбаловке.
– Это ж где там, у кого ж? А почему не здесь? Анцыбаловка, подумайте только! И не боитесь?
– А чего там может быть страшного? – сразу насторожилась мама, а я перестала следить за чумазой девочкой.
– Да ничего, ничего.

«Они меня немножечко подъедают, — признавалась мне бабушка. — Совсем чуть-чуть, но каждый. Они иначе не могут, им жить-то хочется, а сил брать неоткуда. Но тебя они не тронут, пока я с тобой».

— Зато и порчу навести может, и приворожить, и на деньги, и вот икоту тоже… Все может. Вот такие знания надо брать, а не эту благотворительность.
Упоминание про насылание икоты больно резануло. На фига такие знания брать? Но спросил я все равно тактично:
— А зачем вообще им кому-то свои слова передавать?
Студент фыркнул, будто я глупость спросил.
— Чтоб помереть спокойно.

Здорово было бы однажды проснуться и понять, что все закончилось. Что, может, и не было ничего на самом деле.

Но я не сплю.

Долгое время мы ехали по совершенно пустынной дороге среди рощиц и небольших полей. Никаких указателей, ни одной завалящей избушки. И асфальт был в таком ужасающем состоянии, что иногда казалось, будто мы катаемся на каком-нибудь экстремальном аттракционе, на котором тебя то мотает из стороны в сторону, то подбрасывает, то швыряет вниз. Если в это время петь, то голос очень смешно трясется вместе с тобой.

— Ко мне зайдете, так надолго!

Что? Мы с Лесей переглянулись.

— Много детишек ко мне ходило, много. Все сюда ходили. Все-е-е... — Неприятно так протянула, у меня даже холодок по спине пробежал. — И уходить-то никто не хотел. Вот, бабушка, говорят, у тебя бы навек остались. Не хотим к мамке с папкой, хотим с тобой! — И она опять радостно заквакала.