Видео недоступно для предпросмотра
Смотреть в Telegram
«И Ленин такой молодой»: почему ностальгия побеждает, а возродить ничего не выходит
На Петербургском международном юридическом форуме глава Следственного комитета Александр Бастрыкин спел две строки из советского хита «И вновь продолжается бой». Сидевшие в зале юристы и чиновники разразились аплодисментами.
— обратился главный следователь страны к аудитории. И призвал возродить октябрят, пионерию и комсомол, пусть и под другими названиями, если старые кому-то неугодны.
Оставив в стороне умиление, стоит задаться вопросом: почему вообще две строки из песни полувековой давности вызывают у взрослых серьёзных людей реакцию сильнее, чем все современные государственные инициативы по воспитанию молодёжи вместе взятые? Ответ кроется в том, что стоит за мелодией.
Бастрыкин вырос в шестидесятых и семидесятых. Семидесятые — время, которое принято считать упадком советского проекта, застоем, вырождением идеологии в ритуал. Да, люди вступали в партию и комсомол в погоне за карьерой, квартирой, путёвкой. Внешне всё выглядело как форма без содержания. Но это поверхностный взгляд.
Форма — пионерский галстук, комсомольский значок — была наполнена содержанием не потому, что каждый конкретный Саша Бастрыкин ежедневно сверял свою жизнь со скрижалями марксизма-ленинизма. А потому, что всё общество было прошито внятной идеей. Культура в виде песен той же Пахмутовой, фильмов, книг. Образование — от октябрятской звёздочки до вузовской кафедры. Плакаты на улицах. Кодекс строителя коммунизма. Партсобрания. Это была вертикаль, в которой на вопрос «зачем?» всегда существовал готовый, непротиворечивый, миллионы раз повторенный ответ.
Можно было не верить в коммунизм лично. Можно было относиться к политзанятиям как к скучной повинности. Но ты жил в мире, где у общества была цель. Эта цель была сформулирована, она висела в воздухе и задавала координаты. И когда сегодня Бастрыкин поёт две строчки про «юный Октябрь впереди», он вспоминает не учение о смене формаций. Он вспоминает ощущение: я был внутри понятно устроенного целого. У меня было место. Будущее было нарисовано — пусть утопически, но нарисовано.
Что предлагает сегодняшнее государство взамен?
Конституция прямо запрещает государственную идеологию. Официальная повестка вращается вокруг «традиционных ценностей», формулы, которую власть употребляет с видимым удовольствием, но так и не решается до конца наполнить. Отсылки к православию появляются лишь в виде стыдливых намёков, хотя именно православная этика — не как церковный институт, а как способ воспринимать мир, человека и общность — и есть тот фундамент, на котором Россия была выстроена и освоила пространства Евразии, не имеющие аналогов в истории. Государство признаёт государствообразующую роль русского народа, но предпочитает укрываться за концепцией «многонационального народа», где никто никому ничего конкретного не должен и не означает. Это конструкция без фундамента: ценности без источника, воспитание без антропологии, патриотизм без образа будущего.
Парадокс в том, что эта этика никуда не делась. Она не нуждается в государственном признании, чтобы воспроизводиться: она прошита в людях глубже, чем любая идеологическая надстройка, глубже, чем конституционные запреты и бюрократические аббревиатуры. Православная этика формировала русского человека тысячу лет: его отношение к смерти, к общности, к власти, к страданию — задолго до того, как появились советские плакаты и марксистские кафедры. Именно она позволила обжить пространства Евразии, которые не давались ни одной другой цивилизации: не потому что русские были сильнее или умнее, а потому что у них был другой счёт с миром — не рыночный и не завоевательный, а жертвенный.
Даже советский проект, последовательно вытравливавший религиозное содержание, воспроизводил её структуру помимо своей воли.
Продолжение
На Петербургском международном юридическом форуме глава Следственного комитета Александр Бастрыкин спел две строки из советского хита «И вновь продолжается бой». Сидевшие в зале юристы и чиновники разразились аплодисментами.
«И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди! Помните? А теперь что?»
— обратился главный следователь страны к аудитории. И призвал возродить октябрят, пионерию и комсомол, пусть и под другими названиями, если старые кому-то неугодны.
Оставив в стороне умиление, стоит задаться вопросом: почему вообще две строки из песни полувековой давности вызывают у взрослых серьёзных людей реакцию сильнее, чем все современные государственные инициативы по воспитанию молодёжи вместе взятые? Ответ кроется в том, что стоит за мелодией.
Бастрыкин вырос в шестидесятых и семидесятых. Семидесятые — время, которое принято считать упадком советского проекта, застоем, вырождением идеологии в ритуал. Да, люди вступали в партию и комсомол в погоне за карьерой, квартирой, путёвкой. Внешне всё выглядело как форма без содержания. Но это поверхностный взгляд.
Форма — пионерский галстук, комсомольский значок — была наполнена содержанием не потому, что каждый конкретный Саша Бастрыкин ежедневно сверял свою жизнь со скрижалями марксизма-ленинизма. А потому, что всё общество было прошито внятной идеей. Культура в виде песен той же Пахмутовой, фильмов, книг. Образование — от октябрятской звёздочки до вузовской кафедры. Плакаты на улицах. Кодекс строителя коммунизма. Партсобрания. Это была вертикаль, в которой на вопрос «зачем?» всегда существовал готовый, непротиворечивый, миллионы раз повторенный ответ.
Можно было не верить в коммунизм лично. Можно было относиться к политзанятиям как к скучной повинности. Но ты жил в мире, где у общества была цель. Эта цель была сформулирована, она висела в воздухе и задавала координаты. И когда сегодня Бастрыкин поёт две строчки про «юный Октябрь впереди», он вспоминает не учение о смене формаций. Он вспоминает ощущение: я был внутри понятно устроенного целого. У меня было место. Будущее было нарисовано — пусть утопически, но нарисовано.
Что предлагает сегодняшнее государство взамен?
Конституция прямо запрещает государственную идеологию. Официальная повестка вращается вокруг «традиционных ценностей», формулы, которую власть употребляет с видимым удовольствием, но так и не решается до конца наполнить. Отсылки к православию появляются лишь в виде стыдливых намёков, хотя именно православная этика — не как церковный институт, а как способ воспринимать мир, человека и общность — и есть тот фундамент, на котором Россия была выстроена и освоила пространства Евразии, не имеющие аналогов в истории. Государство признаёт государствообразующую роль русского народа, но предпочитает укрываться за концепцией «многонационального народа», где никто никому ничего конкретного не должен и не означает. Это конструкция без фундамента: ценности без источника, воспитание без антропологии, патриотизм без образа будущего.
Парадокс в том, что эта этика никуда не делась. Она не нуждается в государственном признании, чтобы воспроизводиться: она прошита в людях глубже, чем любая идеологическая надстройка, глубже, чем конституционные запреты и бюрократические аббревиатуры. Православная этика формировала русского человека тысячу лет: его отношение к смерти, к общности, к власти, к страданию — задолго до того, как появились советские плакаты и марксистские кафедры. Именно она позволила обжить пространства Евразии, которые не давались ни одной другой цивилизации: не потому что русские были сильнее или умнее, а потому что у них был другой счёт с миром — не рыночный и не завоевательный, а жертвенный.
Даже советский проект, последовательно вытравливавший религиозное содержание, воспроизводил её структуру помимо своей воли.
Продолжение