Начало
Подвиг Павки Корчагина возможен только там, где существует идея самопожертвования ради общности, а это не марксистская категория, это категория православной аскетики, переведённая на язык революционного романтизма. Множественные подвиги Великой Отечественной происходят из той же антропологии: человек призван отдать себя за других, и это не слабость, а высшая форма достоинства.
Называть это «общечеловеческим» значит делать вид, что традиционные ценности в России и в условной Сирии суть одно и то же. Западные элиты в это не верят сами: на практике они последовательные расисты, убеждённые в собственной исключительности. Печально, что именно мы изображаем их версию универсализма — секулярную, пустую, без антропологии и без Бога.
Результат предсказуем. У людей эта каша из «скреп» и «многонационального народа» вызывает уже не равнодушие, она вызывает идиосинкразию. А при попытке встроить эти формулы в ежедневную жизнь наступает буквально шизофрения: человека просят быть патриотом страны, которая не может назвать его культурный код вслух; быть верным традиции, которая стыдится своего религиозного корня; любить государство, которое само не знает, куда идёт и зачем.
«Движение первых» Бастрыкин раскритиковал не без оснований:
Справедливая претензия. Но парадокс в том, что сама по себе смена вывески ничего не изменит. «Движение первых» пусто не потому, что плохо называется, оно пусто потому, что государство, его учредившее, не предлагает содержания, сопоставимого по глубине и охвату с советским. Можно переименовать пионеров хоть в орлят, хоть в витязей. Без ответа на вопрос «куда мы идём и зачем» выйдет ровно то же самое: дети в форме, слушающие правильные слова, которые никого ни к чему не обязывают.
Апофеоз этой пустоты — недавнее решение о внедрении изучения арабского языка в российских школах. Зачем? Наши мусульмане — татары, башкиры, кавказские народы — веками исповедуют свой ислам, укоренённый в местной традиции, выросший в соседстве с православием и встроенный в русскую культуру. Вместо того чтобы укрепить эту локальную, столетиями державшуюся традицию, государство пытается их арабизировать — вписать в чужой культурный код, подменить собственную традицию завозной. Это не поддержка мусульман, это лишение их субъектности. И это ровно та же самая логика, что и с «многонациональным народом»: русским не дают лица, мусульманам предлагают чужое лицо взамен своего. Ни там, ни там нет укоренённости. Всем предлагают симулякр.
Нынешняя конструкция содержания не несёт. Она требует лояльности к бессодержательным формам. Это не кризис идеологии, это отказ от самой попытки её сформулировать. А природа не терпит пустоты: в вакуум заходят арабские учебники, гранты иноагентов и песни полувековой давности, которые трогают людей больше, чем все официальные доктрины вместе взятые.
У России есть собственная идея. Она старше советского проекта на тысячу лет, она пережила монголов, Смуту, Петра и большевиков, и она по-прежнему ощущается в том, как люди относятся друг к другу в момент настоящей беды, в том, почему «умереть за своих» до сих пор не звучит здесь абсурдом. Имя этой идее православная этика.
Но называние — это не просто политическое решение. Это акт вспоминания. Не изобретение новой идеологии, не очередная доктрина из кабинета, а возвращение к себе — к тому, чем этот народ был до того, как его начали переделывать в советского человека, в homo economicus, в гражданина многонационального государства без лица. В православной традиции есть слово для этого движения: преображение, то есть явление подлинного облика сквозь наросшее чужое. Народ, который вспомнит, кто он есть, не нуждается в казённых организациях.
Пока государство стыдится произнести это имя вслух, предпочитая туманные «скрепы» и казённые аббревиатуры, никакой «пионерии» не возникнет. Возникнет только её тень, очередная форма без содержания.
⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX
Подвиг Павки Корчагина возможен только там, где существует идея самопожертвования ради общности, а это не марксистская категория, это категория православной аскетики, переведённая на язык революционного романтизма. Множественные подвиги Великой Отечественной происходят из той же антропологии: человек призван отдать себя за других, и это не слабость, а высшая форма достоинства.
Называть это «общечеловеческим» значит делать вид, что традиционные ценности в России и в условной Сирии суть одно и то же. Западные элиты в это не верят сами: на практике они последовательные расисты, убеждённые в собственной исключительности. Печально, что именно мы изображаем их версию универсализма — секулярную, пустую, без антропологии и без Бога.
Результат предсказуем. У людей эта каша из «скреп» и «многонационального народа» вызывает уже не равнодушие, она вызывает идиосинкразию. А при попытке встроить эти формулы в ежедневную жизнь наступает буквально шизофрения: человека просят быть патриотом страны, которая не может назвать его культурный код вслух; быть верным традиции, которая стыдится своего религиозного корня; любить государство, которое само не знает, куда идёт и зачем.
«Движение первых» Бастрыкин раскритиковал не без оснований:
«И куда они первые идут? Надо восстановить октябрят, пионеров и комсомол. Росмолодёжь ничего не делает, только гранты получает».
Справедливая претензия. Но парадокс в том, что сама по себе смена вывески ничего не изменит. «Движение первых» пусто не потому, что плохо называется, оно пусто потому, что государство, его учредившее, не предлагает содержания, сопоставимого по глубине и охвату с советским. Можно переименовать пионеров хоть в орлят, хоть в витязей. Без ответа на вопрос «куда мы идём и зачем» выйдет ровно то же самое: дети в форме, слушающие правильные слова, которые никого ни к чему не обязывают.
Апофеоз этой пустоты — недавнее решение о внедрении изучения арабского языка в российских школах. Зачем? Наши мусульмане — татары, башкиры, кавказские народы — веками исповедуют свой ислам, укоренённый в местной традиции, выросший в соседстве с православием и встроенный в русскую культуру. Вместо того чтобы укрепить эту локальную, столетиями державшуюся традицию, государство пытается их арабизировать — вписать в чужой культурный код, подменить собственную традицию завозной. Это не поддержка мусульман, это лишение их субъектности. И это ровно та же самая логика, что и с «многонациональным народом»: русским не дают лица, мусульманам предлагают чужое лицо взамен своего. Ни там, ни там нет укоренённости. Всем предлагают симулякр.
Нынешняя конструкция содержания не несёт. Она требует лояльности к бессодержательным формам. Это не кризис идеологии, это отказ от самой попытки её сформулировать. А природа не терпит пустоты: в вакуум заходят арабские учебники, гранты иноагентов и песни полувековой давности, которые трогают людей больше, чем все официальные доктрины вместе взятые.
У России есть собственная идея. Она старше советского проекта на тысячу лет, она пережила монголов, Смуту, Петра и большевиков, и она по-прежнему ощущается в том, как люди относятся друг к другу в момент настоящей беды, в том, почему «умереть за своих» до сих пор не звучит здесь абсурдом. Имя этой идее православная этика.
Но называние — это не просто политическое решение. Это акт вспоминания. Не изобретение новой идеологии, не очередная доктрина из кабинета, а возвращение к себе — к тому, чем этот народ был до того, как его начали переделывать в советского человека, в homo economicus, в гражданина многонационального государства без лица. В православной традиции есть слово для этого движения: преображение, то есть явление подлинного облика сквозь наросшее чужое. Народ, который вспомнит, кто он есть, не нуждается в казённых организациях.
Пока государство стыдится произнести это имя вслух, предпочитая туманные «скрепы» и казённые аббревиатуры, никакой «пионерии» не возникнет. Возникнет только её тень, очередная форма без содержания.
⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX