Пивной миллиард
Почему моему брату нужна новая печень, если он не алкоголик? Почему я собираюсь отдать свою, у меня что — запасная? И если запасной нет, почему это не считается жертвой?
«У Кости билирубин снизился на двести! Был восемьсот, а стал шестьсот!» — радуется мама за брата. У Кости билирубин должен быть двадцать. Не всё ли равно, от какого количества он умирает? Маленькие победы — это самообман.
«Ваш брат — хронический запойный алкоголик!» — гадостно заливает врач. Конечно, никакой мой брат не алкоголик. Я об этом знаю, врач об этом знает, я знаю, что врач об этом знает, врач знает, что я знаю, что он знает — иначе к чему столько пафоса? С таким апломбом не вещают правду, а обозначают позицию.
Моего брата — как и ещё 8 миллионов человек — наебало пиво. Каждый третий человек на Земле пьёт, половина из них именно пиво — по 2-3 стакана в день. Из пивного миллиарда цирроз достаётся не всем, и вот 8 миллионов жертв хмеля и солода ждут очереди на трансплантацию.
На то, что я собираюсь быть донором части печени для брата, я встречаю две реакции. Первые восхищаются моей самоотверженностью, вторые её осуждают: мол, если бы Константин навлёк на себя болезнь случайно (поскользнулся, упал, очнулся — цирроз), это ещё куда ни шло. Было бы совсем замечательно, если бы Костя был замученным ребёнком, который бьёт себя кулачонком в грудь и молится неискуплёнными слезами своими к боженьке — такому не грех нуждаться в печени.
Отдавать часть печени 45-летнему мужику, который пил пиво после работы, вполне осознавая последствия — ну дело ли это, Алина? Не для того наши сёстры феминизм с колен поднимали, чтобы женщины опять собой жертвовали.
Ну что ж, раскрою свою мотивацию. Самоотверженности нет и в помине — я просто уже не боюсь операций. Мне три раза кромсали матку, что мне печень? Печень отрастёт.
Жертвенности тоже нет, потому что это неправильный термин. Правильные термины мне подсказал психолог — парентификация и гиперфункциональность. Проще говоря, если я с детства привыкла брать на себя ответственность за старших, то в такой ситуации сам бог велел.
А самый простой и искренний ответ: в моём детстве был любящий старший брат. Он со мной играл, гулял, носил на руках, вытирал мне попу, целовал в щёчки, объяснял устройство мира, учил строить домики и рубиться в карты, обманывать взрослых и выигрывать споры, прятаться и быть настороже, убегать и уворачиваться от мяча, шутить над другими и собой. В моём детстве — рядом был он. В его детстве — меня не было. Но зато я есть сейчас.
#личное_которое_вы_не_запрашивали
#медицина
Почему моему брату нужна новая печень, если он не алкоголик? Почему я собираюсь отдать свою, у меня что — запасная? И если запасной нет, почему это не считается жертвой?
«У Кости билирубин снизился на двести! Был восемьсот, а стал шестьсот!» — радуется мама за брата. У Кости билирубин должен быть двадцать. Не всё ли равно, от какого количества он умирает? Маленькие победы — это самообман.
«Ваш брат — хронический запойный алкоголик!» — гадостно заливает врач. Конечно, никакой мой брат не алкоголик. Я об этом знаю, врач об этом знает, я знаю, что врач об этом знает, врач знает, что я знаю, что он знает — иначе к чему столько пафоса? С таким апломбом не вещают правду, а обозначают позицию.
Моего брата — как и ещё 8 миллионов человек — наебало пиво. Каждый третий человек на Земле пьёт, половина из них именно пиво — по 2-3 стакана в день. Из пивного миллиарда цирроз достаётся не всем, и вот 8 миллионов жертв хмеля и солода ждут очереди на трансплантацию.
На то, что я собираюсь быть донором части печени для брата, я встречаю две реакции. Первые восхищаются моей самоотверженностью, вторые её осуждают: мол, если бы Константин навлёк на себя болезнь случайно (поскользнулся, упал, очнулся — цирроз), это ещё куда ни шло. Было бы совсем замечательно, если бы Костя был замученным ребёнком, который бьёт себя кулачонком в грудь и молится неискуплёнными слезами своими к боженьке — такому не грех нуждаться в печени.
Отдавать часть печени 45-летнему мужику, который пил пиво после работы, вполне осознавая последствия — ну дело ли это, Алина? Не для того наши сёстры феминизм с колен поднимали, чтобы женщины опять собой жертвовали.
Ну что ж, раскрою свою мотивацию. Самоотверженности нет и в помине — я просто уже не боюсь операций. Мне три раза кромсали матку, что мне печень? Печень отрастёт.
Жертвенности тоже нет, потому что это неправильный термин. Правильные термины мне подсказал психолог — парентификация и гиперфункциональность. Проще говоря, если я с детства привыкла брать на себя ответственность за старших, то в такой ситуации сам бог велел.
А самый простой и искренний ответ: в моём детстве был любящий старший брат. Он со мной играл, гулял, носил на руках, вытирал мне попу, целовал в щёчки, объяснял устройство мира, учил строить домики и рубиться в карты, обманывать взрослых и выигрывать споры, прятаться и быть настороже, убегать и уворачиваться от мяча, шутить над другими и собой. В моём детстве — рядом был он. В его детстве — меня не было. Но зато я есть сейчас.
#личное_которое_вы_не_запрашивали
#медицина