🤩Юность Троцкого
Через призму годов и уж тем более веков личности кажутся нам данными как есть, вырубленными из одного куска камня. Мы прикладываем к ним свои привычки, свои представления о жизни, пытаясь измерить чужака своей меркой. Смотрим на родителей — и нам чудится, будто они родились уже в сединах и морщинах, будто характер их был застыл бетоном ещё до их рождения. Так устроено наше сознание: оно упрощает, обобщает, стирает трещины, из которых вырастает человек. Что уж говорить о тех, кто дальше и чуждее нас — о фигурах, превращённых временем в изваяния из камня и ниточек нашей памяти о них.
Что мы знаем о Троцком? Родился там-то, бунтовал где-то, потом вступил в кружок и стал революционером. Но между этими периодами существовала и та жизнь, в которой он ещё не был ни вождём, ни изгнанником, ни автором манифестов, та жизнь, где он просто искал себя.
Семнадцать лет
Осенью 1896 года Лев Бронштейн переехал в Николаев, чтобы закончить седьмой класс реального училища. На первый взгляд, всё продолжалось как прежде; юный Лев был занят учебникам, формулами и чертежами, но в его уме уже зрело что-то иное. Сам Троцкий позже напишет об этом годе: «Год учения в Николаеве, 1896-й, стал переломным годом моей юности, ибо поставил передо мной вопрос о моём месте в человеческом обществе».
Сначала он был равнодушен к «теоретическим утопиям»: магия цифр и формул манила его сильнее политики. Но однажды он втянулся в спор молодых социалистов, придерживавшихся народнических взглядов.
«Салон Франца»
Знакомство, изменившее всё, произошло случайно — через товарищей, которые привели его к садовнику Францу Швиговскому, чеху по происхождению, арендовавшему фруктовый сад. В своей избушке, состоявшей из одной комнаты, Швиговский принимал радикально настроенную молодёжь, приезжих студентов, бывших ссыльных. Как позже писал Троцкий в письме историку Невскому: «Семиклассником я часто захаживал к Францу Францевичу Швиговскому, интеллигентному чеху-садовнику, который арендовал сад. Был он неопределённым радикалом».
Троцкий перед собой «видел впервые рабочего, который получал газеты, читал по-немецки, знал классиков, свободно участвовал в спорах марксистов с народниками». Через Швиговского можно было достать запрещённую книгу. В разговорах посетителей его домика мелькали имена народовольцев — Желябова, Перовской, Фигнер, — «не как героев легенды, а как живых людей». Троцкий вспоминал: «У меня было такое чувство, что я включаюсь маленьким звеном в большую цепь».
В саду Швиговского образовалось нечто вроде коммуны «ниспровергателей». Члены коммуны жили по-спартански, носили синие блузы, круглые соломенные шляпы и чёрные палки — в городе их принимали за членов таинственной секты. Они много и беспорядочно читали, спорили, распространяли в народе книги, пытались защищать интересы рабочих в суде, писали полемические статьи и, было дело, брались за написание революционной пьесы.
В этих диспутах господствовали народнические мотивы. Сам Троцкий был тогда пламенным народником и яростным критиком марксизма. Как он признавался: «В 1896–1897 годах я был противником Маркса (которого не читал)»... «От народничества шёл запах затхлости. Марксизм отпугивал так называемой "узостью"»... «Сгорая от нетерпения, я пытался схватывать идеи чутьём».
Лишь один человек в кружке придерживался иной позиции — Александра Соколовская, молодая женщина, знакомая с работами Маркса и Энгельса. Как вспоминал участник тех собраний Г. Зив: «Она была единственной марксисткой во всём саду, и ей на себе приходилось выносить всю тяжесть нападений со стороны всех завсегдатаев сада, начиная с самого Франца, самого старшего из нас (ему было лет двадцать восемь – тридцать), и кончая самым младшим, Бронштейном. Все они причисляли себя к народникам и рьяно накидывались на Соколовскую как на марксистку». Троцкий бросался в споры, не желая проигрывать. Соколовская слушала его жаркие доводы, улыбалась и понимала научную несостоятельность его аргументов, но не могла не отдать должное живости его ума. Вскоре она станет его первой женой, а пока была главным оппонентом.
От кружков к «Южно-Русскому рабочему союзу»
Весной 1897 года, когда по всей России росли революционные настроения, Троцкий и его друзья стали усиленно пытаться выстроить связи с рабочими кварталами Николаева. Для этого была благоприятная обстановка: юг России в конце XIX века развивался быстрыми темпами (в 1897 году в Николаеве насчитывалось около 10 000 рабочих), а жандармерия Николаева «за отсутствием больших тревог мирно дремала». В автобиографии Троцкий писал, как это начиналось: «Через одного старого рабочего, с которым я познакомился в саду Франца, я вошёл в кружок квалифицированных рабочих». Первая встреча произошла в обычном трактире — месте, где не принято было встречаться революционерам, но риск оказался оправданным.
Начали создаваться рабочие кружки — их было около десяти, а затем произошло их объединение под именем «Южно-Русского рабочего союза». По инициативе 18-летнего Бронштейна возникла первая массовая социал-демократическая организация в Николаеве. В неё вошли и Соколовская с братьями. Троцкий вспоминал: «Организацию мы назвали "Южно-русским рабочим союзом", имея в виду втянуть и другие города. Я составил устав Союза в социал-демократическом духе».
К осени 1897 года была создана центральная группа, сформирована общая касса. Всего организация объединяла до 250–300 рабочих. «Устная пропаганда не давала мне, пожалуй, такого удовлетворения, как печатная», — признавался он. За девять месяцев существования союза вышло десять прокламаций и три номера подпольного журнала «Наше дело». Всё это — под носом у полиции.
Троцкий учился быть организатором. Это был его первый урок революционного дела: без структуры и дисциплины любая идея так и останется мечтой. Но жандармерия не дремала вечно. Уже к концу 1897 года в городе начались обыски и аресты.
Арест и конец юности
«Аресты шли один за другим… Мне пришлось провести под арестом около двух лет в общей сложности», — писал он позже. За решёткой он провёл два года — сначала в николаевской, затем в херсонской и одесской тюрьмах, а потом и в московской Бутырке. Казалось бы, конец жизненных перспектив. Но для Троцкого тюрьма стала ещё одним университетом. Именно там, в одиночной камере, он с головой ушёл в изучение марксистской теории и европейских языков.
Путь выбравших
В 1940 году, в мексиканском изгнании, за несколько месяцев до того, как агент НКВД оборвёт его жизнь, Троцкий напишет: «Если бы мне пришлось начать сначала, я постарался бы, разумеется, избежать тех или других ошибок, но общее направление моей жизни осталось бы неизменным».
Это слова человека, который знает цену своему пути, начавшемуся в политическом кружке в доме чеха-садовника, когда юный гимназист — ещё не революционер и не изгнанник — уже не просто почувствовал, а понял всем существом: мир вокруг несправедлив, и не смог с этим знанием жить по-прежнему.
Троцкий не выбирал лёгких путей — в борьбе их не бывает. Каждый его шаг был риском. Риск остаться без образования ради права говорить правду. Риск тюрьмы. Риск ссылки и побега, оставляющего семью. Риск остаться в меньшинстве в борьбе за свою правду. Путь, начавшийся с простого спора в саду, через десятилетия приведёт его в мексиканское изгнание.
Думается, у каждого из нас в жизни был свой «Салон Франца», порог которого так и манит войти в котёл мыслительной жизни, где сама идея обретает форму и твоё собственное «я» наконец-то начинает дышать в полную силу.
«Жизнь прекрасна. Пусть будущие поколения очистят её от всего зла, угнетения и насилия и насладятся ею в полной мере».
☄️ Милитант | Подпишись
#Троцкий
Через призму годов и уж тем более веков личности кажутся нам данными как есть, вырубленными из одного куска камня. Мы прикладываем к ним свои привычки, свои представления о жизни, пытаясь измерить чужака своей меркой. Смотрим на родителей — и нам чудится, будто они родились уже в сединах и морщинах, будто характер их был застыл бетоном ещё до их рождения. Так устроено наше сознание: оно упрощает, обобщает, стирает трещины, из которых вырастает человек. Что уж говорить о тех, кто дальше и чуждее нас — о фигурах, превращённых временем в изваяния из камня и ниточек нашей памяти о них.
Что мы знаем о Троцком? Родился там-то, бунтовал где-то, потом вступил в кружок и стал революционером. Но между этими периодами существовала и та жизнь, в которой он ещё не был ни вождём, ни изгнанником, ни автором манифестов, та жизнь, где он просто искал себя.
Семнадцать лет
Осенью 1896 года Лев Бронштейн переехал в Николаев, чтобы закончить седьмой класс реального училища. На первый взгляд, всё продолжалось как прежде; юный Лев был занят учебникам, формулами и чертежами, но в его уме уже зрело что-то иное. Сам Троцкий позже напишет об этом годе: «Год учения в Николаеве, 1896-й, стал переломным годом моей юности, ибо поставил передо мной вопрос о моём месте в человеческом обществе».
Сначала он был равнодушен к «теоретическим утопиям»: магия цифр и формул манила его сильнее политики. Но однажды он втянулся в спор молодых социалистов, придерживавшихся народнических взглядов.
«Салон Франца»
Знакомство, изменившее всё, произошло случайно — через товарищей, которые привели его к садовнику Францу Швиговскому, чеху по происхождению, арендовавшему фруктовый сад. В своей избушке, состоявшей из одной комнаты, Швиговский принимал радикально настроенную молодёжь, приезжих студентов, бывших ссыльных. Как позже писал Троцкий в письме историку Невскому: «Семиклассником я часто захаживал к Францу Францевичу Швиговскому, интеллигентному чеху-садовнику, который арендовал сад. Был он неопределённым радикалом».
Троцкий перед собой «видел впервые рабочего, который получал газеты, читал по-немецки, знал классиков, свободно участвовал в спорах марксистов с народниками». Через Швиговского можно было достать запрещённую книгу. В разговорах посетителей его домика мелькали имена народовольцев — Желябова, Перовской, Фигнер, — «не как героев легенды, а как живых людей». Троцкий вспоминал: «У меня было такое чувство, что я включаюсь маленьким звеном в большую цепь».
В саду Швиговского образовалось нечто вроде коммуны «ниспровергателей». Члены коммуны жили по-спартански, носили синие блузы, круглые соломенные шляпы и чёрные палки — в городе их принимали за членов таинственной секты. Они много и беспорядочно читали, спорили, распространяли в народе книги, пытались защищать интересы рабочих в суде, писали полемические статьи и, было дело, брались за написание революционной пьесы.
В этих диспутах господствовали народнические мотивы. Сам Троцкий был тогда пламенным народником и яростным критиком марксизма. Как он признавался: «В 1896–1897 годах я был противником Маркса (которого не читал)»... «От народничества шёл запах затхлости. Марксизм отпугивал так называемой "узостью"»... «Сгорая от нетерпения, я пытался схватывать идеи чутьём».
Лишь один человек в кружке придерживался иной позиции — Александра Соколовская, молодая женщина, знакомая с работами Маркса и Энгельса. Как вспоминал участник тех собраний Г. Зив: «Она была единственной марксисткой во всём саду, и ей на себе приходилось выносить всю тяжесть нападений со стороны всех завсегдатаев сада, начиная с самого Франца, самого старшего из нас (ему было лет двадцать восемь – тридцать), и кончая самым младшим, Бронштейном. Все они причисляли себя к народникам и рьяно накидывались на Соколовскую как на марксистку». Троцкий бросался в споры, не желая проигрывать. Соколовская слушала его жаркие доводы, улыбалась и понимала научную несостоятельность его аргументов, но не могла не отдать должное живости его ума. Вскоре она станет его первой женой, а пока была главным оппонентом.
От кружков к «Южно-Русскому рабочему союзу»
Весной 1897 года, когда по всей России росли революционные настроения, Троцкий и его друзья стали усиленно пытаться выстроить связи с рабочими кварталами Николаева. Для этого была благоприятная обстановка: юг России в конце XIX века развивался быстрыми темпами (в 1897 году в Николаеве насчитывалось около 10 000 рабочих), а жандармерия Николаева «за отсутствием больших тревог мирно дремала». В автобиографии Троцкий писал, как это начиналось: «Через одного старого рабочего, с которым я познакомился в саду Франца, я вошёл в кружок квалифицированных рабочих». Первая встреча произошла в обычном трактире — месте, где не принято было встречаться революционерам, но риск оказался оправданным.
Начали создаваться рабочие кружки — их было около десяти, а затем произошло их объединение под именем «Южно-Русского рабочего союза». По инициативе 18-летнего Бронштейна возникла первая массовая социал-демократическая организация в Николаеве. В неё вошли и Соколовская с братьями. Троцкий вспоминал: «Организацию мы назвали "Южно-русским рабочим союзом", имея в виду втянуть и другие города. Я составил устав Союза в социал-демократическом духе».
К осени 1897 года была создана центральная группа, сформирована общая касса. Всего организация объединяла до 250–300 рабочих. «Устная пропаганда не давала мне, пожалуй, такого удовлетворения, как печатная», — признавался он. За девять месяцев существования союза вышло десять прокламаций и три номера подпольного журнала «Наше дело». Всё это — под носом у полиции.
Троцкий учился быть организатором. Это был его первый урок революционного дела: без структуры и дисциплины любая идея так и останется мечтой. Но жандармерия не дремала вечно. Уже к концу 1897 года в городе начались обыски и аресты.
Арест и конец юности
«Аресты шли один за другим… Мне пришлось провести под арестом около двух лет в общей сложности», — писал он позже. За решёткой он провёл два года — сначала в николаевской, затем в херсонской и одесской тюрьмах, а потом и в московской Бутырке. Казалось бы, конец жизненных перспектив. Но для Троцкого тюрьма стала ещё одним университетом. Именно там, в одиночной камере, он с головой ушёл в изучение марксистской теории и европейских языков.
Путь выбравших
В 1940 году, в мексиканском изгнании, за несколько месяцев до того, как агент НКВД оборвёт его жизнь, Троцкий напишет: «Если бы мне пришлось начать сначала, я постарался бы, разумеется, избежать тех или других ошибок, но общее направление моей жизни осталось бы неизменным».
Это слова человека, который знает цену своему пути, начавшемуся в политическом кружке в доме чеха-садовника, когда юный гимназист — ещё не революционер и не изгнанник — уже не просто почувствовал, а понял всем существом: мир вокруг несправедлив, и не смог с этим знанием жить по-прежнему.
Троцкий не выбирал лёгких путей — в борьбе их не бывает. Каждый его шаг был риском. Риск остаться без образования ради права говорить правду. Риск тюрьмы. Риск ссылки и побега, оставляющего семью. Риск остаться в меньшинстве в борьбе за свою правду. Путь, начавшийся с простого спора в саду, через десятилетия приведёт его в мексиканское изгнание.
Думается, у каждого из нас в жизни был свой «Салон Франца», порог которого так и манит войти в котёл мыслительной жизни, где сама идея обретает форму и твоё собственное «я» наконец-то начинает дышать в полную силу.
«Жизнь прекрасна. Пусть будущие поколения очистят её от всего зла, угнетения и насилия и насладятся ею в полной мере».
☄️ Милитант | Подпишись
#Троцкий