Silentium!
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, —
Любуйся ими — и молчи.
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь —
Взрывая, возмутишь ключи,
Питайся ими — и молчи…
Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум— Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи —
Внимай их пенью — и молчи!..
Ф. Тютчев
Тютчев написал «Silentium!» в 1830 году. «Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои». А потом — строка, которая вот уже почти двести лет тревожит как говорящих, так и слушающих: «Мысль изреченная есть ложь».
На первый взгляд, это приговор речи. Если всё сказанное — ложь, зачем говорить? Зачем психоанализ, в котором пациент только и делает, что говорит? Но Тютчев, на мой взгляд, предостерегает не от речи как таковой. Он предостерегает от преждевременного превращения живого, ещё не оформившегося переживания в завершённую, готовую мысль. Опасна не сама речь –вряд ли человечество сможет без нее обойтись. Опасна — поспешность. Готовый ответ. Объяснение, которое не даёт мысли родиться и развернуться, а сразу хоронит её под памятником псевдознания.
Лакан, сто лет спустя, ввёл в обиход важное различие, которое прямо продолжает эту интуицию Тютчева. Он стал говорить о пустой речи (parole vide) и речи наполненной (parole pleine).
Пустая речь — это речь, обращённая к воображаемому Другому. К тому, кого субъект конструирует как зеркало, как свидетеля, как судью. Это речь жалобы, самопредъявления, речь, которая ничего не меняет в настройках ума говорящего. Пациент говорит, однако его слова не касаются его истины. Он рассказывает историю, которую уже знает. Лакан говорит: «Пустая речь — это речь, в которой субъект теряет себя в объективации». Это и есть тютчевская «мысль изреченная» — завершённая, мёртвая, отчуждённая. Бесполезная.
Наполненная речь — это речь, в которой субъект встречается со своей истиной. Она не обязательно громкая. Она может быть тихой. Но в ней что-то сдвигается. Лакан: «Наполненная речь — это речь, которая производит истину». Она не описывает реальность. Она её изменяет.
Позже Лакан углубил это различие через понятия акта высказывания и содержания высказывания. Содержание — это то, «что» сказано. Акт — это то, «что происходит в момент, когда я это говорю». Пациент говорит аналитику: «Я злюсь на вас». Содержание — информация об эмоции. Акт — возможно, впервые он позволяет себе сказать это в лицо авторитетной фигуре и не быть уничтоженным (эмоционально) ответным гневом. Истина — не в содержании. Истина — в акте.
Аналитику предписано слушать не содержание. Аналитик слушает акт. Потому что именно в акте рождается субъект. Именно там мысль перестаёт быть «изреченной» в смысле мёртвой, завершённой, отчуждённой. Она становится событием.
Есть ещё одно лакановское различение, которое растёт из того же корня. Это различие между пустым словом и полным словом. Пустое слово (parole vide) — это слово-ярлык. Слово, которое приклеивается к вещи и заменяет её. Это слово, которое уже всё значит. Оно закрывает смысл, а не открывает. Лакан называет это «словом, которое убивает вещь». Полное слово (parole pleine) — это слово, которое несёт в себе желание. Которое не просто обозначает, а обращено к собеседнику. Которое устанавливает связь. Которое что-то делает с тем, кто говорит, и с тем, кто слушает.
И здесь мы подходим к самому важному. Речь, по Лакану, всегда обращена к Другому. Не к конкретному человеку, а к тому месту, откуда, как мы надеемся, придёт ответ. К тому, кто, как мы верим, знает, что мы имеем в виду. Но Другой, обычно, не отвечает. Или отвечает не так. Или отвечает пустым словом на пустое слово. И тогда субъект (пациент) застревает. Он говорит и говорит, но его не слышат. Вернее, он сам себя не слышит.
Так вот, задача аналитика — не ответить. А стать тем Другим, который молчит особым образом. Который не заполняет паузу готовым смыслом. Который даёт речи пациента шанс стать наполненной. Лакан говорит: аналитик — это тот, кто предлагает пациенту говорить, но сам занимает место мёртвого («la place du mort»). Место, из которого не приходит готового ответа. И именно это отсутствие ответа заставляет пациента выйти за пределы собственной пустой речи. Когда некому жаловаться, когда не перед кем разыгрывать спектакль, когда зеркало молчит, — тогда и начинается настоящая речь.
Это и есть тютчевское «молчи» в аналитическом исполнении. Но, не пациент должен молчать. А аналитик. Чтобы речь пациента перестала быть «мыслью изреченной» (ложью) и стала мыслью рождающейся и раскрывающей истину.
Так что, возможно, Тютчев был не против речи. Он был против речи, которая убивает тайну. А тайна — это не то, что нужно скрывать. Это то, что должно созреть. И настоящая речь — та, что помогает этому созреванию, а не заменяет его готовым ответом. Молчать и говорить здесь — не противоположности. Это две формы одного и того же: уважения к тому, что ещё не родилось, но уже дышит. В нас. Между нами. В паузе между словами.
✍️
@psystatus🍪
чат поддержки
